Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Лицо Хёгни омрачилось. Он был наивен и честен, младший мой брат.

— Но это бесчестно!

— Нет, это обыкновенно. Жизнь редко следует понятиям чести. Она возжелала видеть меня своим зятем, вот и прибегла к волшебному зелью.

Мы сидели, но после моих слов Хёгни порывисто встал.

— Я сейчас же поговорю с братом.

Я покачал головою.

— Этим ничего не изменишь. Он уже принял решение и не отступится от него. Он любит меня, по- своему, но любит; я знаю это. Но ещё больше он любит Брюнхильд, овладевшую всем его сердцем. Он сделает так, как велит она.

— Но зачем ей нужна твоя смерть? Ведь она солгала, и между вами ничего не было?!

— Ничего. Не считая данных мной клятв. Но любовь… Я убил её любовь, и теперь Брюнхильд ненавидит меня. Но она милосердна, она предоставила мне выбор — бежать или умереть.

— Так беги! Спасай свою жизнь! Вернись в родные края и займи престол, принадлежащий тебе по праву! Уверен, со временем всё уляжется!

— Да, но лишь в том случае, если оно будет, это время. Идёт зима, Хёгни. Лютая бесконечная зима… Зима, пред которой и жизнь и смерть утратят свою вечную суть. Что такое жизнь? Сон в долгую зимнюю ночь. Порою сладкий, порою ужасный. Сон разума и сон чувств, рождающий цветущие сады и чудовищ. Цветение абрикосов по одну его сторону и растекающееся время — по другую. Когда сумеешь постичь суть растекающегося времени, всё утратит свой смысл — и жизнь, и уж тем более смерть. Останутся лишь честь и добрая память. Ничто не вправе претендовать быть первым. Ты помнишь эти слова?

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но смерти не ведает

громкая слава

деяний достойных.

— Да — коротко бросил Хёгни. Глаза его блеснули, и он прибавил:

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но знаю одно,

что вечно бессмертно:

умершего слава.

— К чему тогда разговоры о бегстве, если ты знаешь, что оно бессмысленно. Лучше уйти с честью, чем остаться с позором.

— Я понимаю тебя, брат! — с жаром воскликнул Хёгни. — Моё сердце рядом с твоим! И я ещё больше, чем прежде, противлюсь злому замыслу Гуннара. Я попытаюсь отговорить его. А раз нет — возьми меч и срази его в честном бою!

— Ты жертвуешь братом?

— У меня есть из кого выбирать, и я сделал выбор! Я буду на твоей стороне, если Гуннар решил вонзить меч в твою спину!

— Он этого не сделает.

— Почему ты так думаешь?

— Это не он. Убить в спину — удел не конунга. Придёт Хати, он-то и вонзит меч в мою спину.

Хёгни порывисто схватился за рукоять меча.

— Кто он, этот Хати? Я убью его

Я с грустью посмотрел на брата. Горячий и искренний в своём стремлении отстоять справедливость, он был прекрасен в это мгновение.

— Никто не знает, кто таков Хати, но он придёт и исполнит своё чёрное дело.

— Я убью его!

— Даже если он твой брат?

Хёгни кивнул. Кадык на его шее судорожно дёрнулся.

— Это ничего не меняет!

— Не стоит лить кровь. Моя смерть определена норнами. Один зовёт меня в ряды славных эйнхериев, ибо близок час решающей битвы.

— О чём ты? — удивлённо спросил Хёгни.

Я пожал плечами.

— Сам не знаю о чем. Предчувствия, видения, грёзы… Всё будет хорошо. Всё будет…

В глазах Хёгни читалось сомнение. Он не поверил моим словам.

— Всё же я буду приглядывать за тобой. Если врагов будет несколько, я приду тебе на помощь.

— Хорошо, — не стал спорить я. — Буду счастлив, если в такую минуту рядом окажется плечо брата.

Разговор был исчерпан. Я поднялся, чтобы уйти. Тут Хёгни спохватился, припомнив:

— Гуннар зовёт нас завтра на рыбалку. Считаю, тебе стоит отказаться.

— Нет, отчего же. Я с удовольствием поймаю пару форелей.

— Но не думаешь ли ты…

— Может быть! — перебил я. — Но ведь ты будешь рядом. Я верю тебе, брат.

— Да, — сказал Гуннар, и мы попрощались.

Он был хорошим братом, но волею судьбы не знал даже крохотной толики того, что было назначено знать мне. И это было хорошо, ибо не каждому дано вынести груз знания.

Я вернулся на конюшню. Грани ждал меня.

— Вот и все, приятель, — сказал я коню. Тот кивнул, соглашаясь иль нет — я не понял. — Мы славно прожили свой век, хоть и был он недолог. — Конь фыркнул, соглашаясь иль нет и с этим. — А теперь настало время уйти.

Грани ласково потёрся о мою щеку чуть влажною мордой. На глаза мои навернулись слёзы. К счастью, Грани не видел их. Сглотнув застрявший в горле горький ком, я вытащил Грам и полоснул клинком по горлу друга.

Вскрикнув, Грани начал валиться на землю. Он упал не сразу. Сначала он сел на передние ноги, а уж потом завалился на бок. Из глотки его хлестала багровая кровь, в глазах были боль и бесконечное удивление. Он пытался заржать, словно взывая ко мне: за что, но вместо привычных и милых сердцу слов вылетали лишь струйки крови, всё более скудные. Наконец глаза коня подёрнулись мутной паволокой, и он уронил голову. Всё было кончено.

Не скрывая слёз, я покинул конюшню. А выйдя, разрыдался во весь голос, привлёкши внимание Харальда из рода Гьюки. Всё будет кончено. Завтра.

Завтра был последний день осени. Это не значит, что кончался месяц, именуемый ноябрём; это значит, что с утра пошёл снег. Он кружился мягкими крупными хлопьями, падающими плавно, словно обессиленные холодом листья ясеня. И удивительно, он не таял. Обычно первый снег тут же тает, ибо земля ещё хранит тепло уходящего лета. Этот ложился на землю прочно, застывая тонкою коркой. Он словно объявлял свои права на землю.

Мы выехали из дому ещё затемно. Мы — это четверо: я, Гуннар, Хёгни и Готторм. Вместо ушедшего Грани я оседлал коня по имени Леттфети[9K14]. Хороший, сильный и умный конь. Но, увы, он не мог стать мне другом, каким был Грани. Все уже знали, что случилось с моим верным конём, но никто из спутников не пожелал говорить на эту тему. Гуннару было всё равно. Он столь ненавидел героя Сигурда, что вычеркнул его и всё, что с ним связано, из своей памяти. Хёгни, похоже, догадывался о причинах моего поступка. Почему молчал Готторм, я не знал. Я вообще мало что знал об этом сумрачном, замкнутом отпрыске Гьюки, с детства придавленном позорным именем бастарда.

Кони шли