Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

шлёпнулся в грязь, но при этом не выпустил из рук Грам. Рот, глаза и нос забило липкой, противно пахнущей массой. Отплёвываясь и одновременно вытирая лицо рукавом, я поднялся на ноги. Тварь была уже близко. Она намеревалась прикончить меня. И в этот миг, когда смерть приблизилась ко мне близко как никогда, я принял единственно правильное решение. Подпустив вепря вплотную, я распластался плашмя в грязи, а когда, удивленный таким поворотом событий, монстр, попытался перепрыгнуть через меня, вонзил меч в брюхо.

Громадная туша рухнула вниз, вдавив в грязь. Грудь сплющило так, что больно стало дышать, в глазах потемнело. Хрипя, я попытался сбросить с себя агонизирующего монстра, но тот был слишком огромен, а силы мои на исходе. Я понял, что умираю. Нелепая смерть, подумал я. Быть задавленным кабаном! Что скажут потомки о Сигурде, герое, сразившем Дракона, Регина и… Кабана! Нелепо. Я дёрнулся ещё пару раз и, задохнувшись, потерял сознание.

Мне повезло. Видно, норны назначили мой конец на другой день. Пока я философствовал, размышляя по поводу подступающей смерти, Хёгни с помощью подоспевших охотников освободил меня. Я был слегка помят, но не получил даже и серьёзной царапины. Чего не скажешь о несчастном Лейфе, из какого вепрь выпустил кишки. Это была горькая потеря, но в остальном охота была успешной. Род Гьюки добыл более двух десятков кабанов, самым огромным из которых был тот, какого прикончил я. Охотники в один голос заявили, что им никогда не приходилось видывать столь гигантского зверя. А значит, отважный Лейф отправился прямой дорогой в Валгаллу — обитель героев. Но большая толика почестей досталась мне. Хёгни первым восславил мой подвиг, заявив, что я не только убил вепря, но и спас жизнь ему, сыну конунга. Гьюки обнимал меня со слезами на глазах. Он сказал, что повелит выбить в честь моего подвига камень, какой будет воздвигнут на самом высоком холме во владениях рода Гьюки.

Я поблагодарил конунга, но в душе своей был далёк от восторгов по поводу битвы с этой свиньёй. Лоя начала признаюсь, мне пришлось несладко, и кто знает, сумел бы я одержать верх, не приди ко мне на помощь Лейф. К том уже я был с ног до головы перепачкан липкой вонючей грязью, что не очень вязалось в моём понимании с представлением о герое. Но я ничего не сказал, кроме слов благодарности, лишь попросив, чтобы пир, какой намеревался закатить Гьюки, был посвящён памяти погибшего Лейфа, а не моему сомнительному подвигу. В ответ на это конунг заявил, что не встречал человека благороднее Сигурда. Я не стал спорить и с этим.

Пока женщины готовили пир, я помылся, после чего прилёг отдохнуть. Избитое тело порядком болело, особенно в груди. Время от времени я сплёвывал, в слюне были комочки чёрной грязи, немалое количество которой набилось в мою глотку. За этим занятием меня и застала Гудрун. Она была облачена в своё лучшее платье и выглядела превосходно.

— Милый, — прошептала супруга, встав на колени перед кроватью, — как ты себя чувствуешь?

— Сносно, — ответил я и сплюнул.

— Это чудовище едва не убило тебя, любимый.

Голос Гудрун был слаще мёда. Я уже успел изучить свою супругу и знал, что Гудрун особенно любезна со мной, когда провинится. Сейчас она была слишком любезна.

— Что-то случилось?

— Не знаю, что и сказать, — ответила Гудрун, потупив глаза.

— Говори, как есть.

— Сегодня я купалась в реке с Брюнхильд.

— И что?

— Мы поссорились…

Я со снисхождением усмехнулся.

— Женщины глупы и вздорны. Ссоры между ними — обычное дело. Если я буду обращать внимание на каждую размолвку…

— Но ты не дослушал! — встряла Гудрун.

Я стиснул челюсти. Негоже жене перебивать мужа. Заметив моё недовольство, Гудрун тут же осознала свой промах и ласково погладила мою руку.

— Так получилось, что я, желая омыть тело, встала по течению выше Брюнхильд. Та недовольно заметила, что не к лицу жене иноземца, милостью конунга принятого в члены семьи, вести себя заносчиво по отношению к жене будущего конунга. Я не сдержалась и ответила ей.

— И что же ты сказала?

— Я сказала, что будь твоя воля, ты мог бы насладиться любовью этой рыжеволосой девки. Я сказала, что это ты, герой Сигурд, а вовсе не Гуннар, исполнил все те поручения, какими она испытывала женихов. Ещё я сказала, что это ты одолел её на брачном ложе, а уж потом передал во владение Гуннару!

— Глупая женщина! — Я рассердился. — Кто позволил тебе говорить всё это?! Да ты знаешь, что разболтала тайну, известную лишь двоим — мне и твоему брату Гуннару!

— И мне! — пискнула Гудрун.

Что верно, то верно. Когда мы с Гуннаром вернулись домой, привезя деву Брюнхильд, я имел неосторожность во хмелю проболтаться Гудрун о том, как помог её брату раздобыть руку прекрасной валькирии. Гудрун тогда поклялась мне, что услышанное умрёт вместе с нею. Но глуп и наивен тот, кто поверил обещаньям жены. Я был глуп, я доверился словам Гудрун, и ничего уже нельзя было исправить.

Я задумался. Прекрасная дева Брюнхильд — не из тех, кто прощают оскорбления. К тому же она уязвлена — поражением, любовью, обманом. Я не раз замечал, как вспыхивает огонь в её глазах, когда она смотрит на воинов, меряющихся бранною силой. Более всего на свете прекрасная Брюнхильд любила брань, я лишил её этой любви, ибо Гуннар запретил супруге брать в руки меч, сказав, что подобное занятие не приличествует женщине. Ещё прекрасная дева любила меня, я знал это, я лишил её и этой любви, обманом посватав за Гуннара.

Гудрун выжидающе смотрела на меня, ожидая, что я скажу. Но что я мог сказать? Разве что:

— Ты сделала неисправимую глупость. Брюнхильд мне не простит.

Гудрун попыталась улыбнуться.

— Ну и что? Ведь тебя любят и отец, и братья. Кто такая эта Брюнхильд?!

— Оскорблённая женщина. А ты не знаешь, на что способна оскорблённая женщина? Она подобна змее, отравляющей ядом все, к чему прикоснётся, и нет от этого яда спасения.

— Если боишься, что Брюнхильд отравит тебя, я выпрошу у отца один из его кубков, выточенных из рога уникорна. Уверена, отец не откажет мне!

— Не в этом дело. Яд, именуемый ненавистью…

Я осёкся, поражённый внезапною мыслью. Было время, когда я безумно любил Брюнхильд, и она столь же безумно любила меня. Но прошёл лишь миг, и дева меня возненавидела. Это случилось в мгновение, когда она узнала от Сигурда, скрывшемся под обличием славного Гуннара, что её возлюбленный, клявшийся в вечной любви на