Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

вселить в твоё сердце великую любовь. А ты поделился любовью со мной. Как я боролась со злою волею Одина, пытаясь спасти ваш мир! Я сожгла любовь в тот миг, когда ты скакал прочь, боясь обернуться и взглянуть на меня. Это я рукой Кримхильд подлила в твою чашу зелья забвения. Это я сделала так, чтобы Гьюки возжелал увидеть тебя своим зятем. Я сделала все, чтобы ты забыл о моем существовании и не дал раскрыться силе кольца Имира. Но Один оказался хитрее. Он помог тебе в обличии Гуннара победить меня, а затем заставил прикоснуться к моим устам, что сняло чары, наложенные мной. Он заставил меня взять кольцо и выпустить в мир его тлетворную силу! И теперь грядёт конец мира. — Валькирия кричала. Голос её был ужасен, лицо бледно. — И ничего нельзя сделать!

— Убей меня, — попросил я.

— Хочешь умереть?

— Зачем жить свидетелю того, как любовь обращается в ненависть. Стоит ли жить в мире, какой, не зная любви, напитан ненавистью?

— Это не самое страшное. Ты умрёшь, но сделаю это не я. Ты умрёшь. — Брюнхильд спрятала лицо в ладонях и умолкла. Я молчал, безмолвствовали кони, затаило дыхание замершее время. Но вот Брюнхильд резко отдёрнула руки. Я вскрикнул от восторга, увидев прекрасное, растопившее лёд лицо. Улыбнувшись глазами голубоглазой твари, Брюнхильд шепнула:

— Ты умрёшь, но не от моей руки. Это сделает Хати.

— Кто он?! — яростно воскликнул я, сам не зная, чего желаю в этот миг — смерти собственной или этого Хати.

— Я не знаю его имени. Сейчас. Но он придёт к тебе и назовётся Хати[9K13]. Он убьёт тебя, если ты изберёшь смерть. Но ты можешь бежать. Беги. Великие уцелеют.

— Ведь ты сама сказала, что я не велик.

Брюнхильд с усмешкой отвела взор.

— Кто знает? Быть может, я солгала. Беги — и узнаешь всё сам. Миг истины расставит всё и вся по своим местам. Когда в мир придёт выпущенное тобою зло, а за ним очищающий огонь, те, у кого хватит мужества презреть, войдут во врата очищения. Если, конечно, верх не возьмёт зло.

— Я виноват в том, что породил зло, и я не могу уйти. Я должен участвовать в битве со злом!

— Но ведь боги готовы признать тебя избранным и достойным быть и после кончины мира.

— Я не хочу!

— Уверен?!

— Да! — резко бросил я, и Грани заржал, словно обрадовавшись моему выбору.

— Тогда остаётся одно. Ты должен умереть, причём сделать это вовремя, чтобы поспеть на битву со злом. Умри вовремя или беги. Боги заранее оправдывают любой твой выбор. Ты единственный, для кого сделано исключение.

Умри вовремя — эти слова громким эхом вскричали в моей голове. Умри вовремя — мне уже приходилось слышать об этом, в своих снах. Великое свойство — уйти вовремя, дарованное лишь немногим, по-настоящему избранным. Я посмотрел на похолодевшую Брюнхильд и улыбнулся. Потом я весело потрепал по равнодушной морде Сильвринтоппа, бывшего для меня бледным конём. Я был готов уйти вовремя. Я ещё не принял окончательного решения, но был готов. И сердце моё было полно торжественным чувством ожидания.

Падали листья… Кончалась осень. Наступала зима. Зима, какой назначено было стать последней.

Минул день, а может, и несколько. Но по-прежнему кончалась осень. Я возился с Грани, начищая его чёрную шкуру водой и песком. В последнее время я всё чаще оставался наедине с конём. Мне было легко с ним, как бывает легко с другом, когда можно говорить ни о чём и смотреть на то, как ползут по небу холодные нахмуренные облака. Я чистил спину и бока Грани, обмениваясь с ним короткими, ничего не значащими фразами.

— Как вам сегодня погода?

— Так себе денёк.

— Но солнце довольно ярко!

— Было с утра, пока не убежало за тучи.

— И ветер ничего себе.

— А представь, как свищет он сейчас в море, где играют, блестя боками, вепри прибоя.

— Да, наверно, там весело. Я хотел бы ощутить на губах солёные брызги.

— Так в чём же дело? Садись на мою спину и поскачем на Юг. Мы ведь так долго не были в родных краях.

— Поздно.

— Почему? Всё из-за того уродливого коня?

— Из-за него, но не только. Просто поздно. Поздно потому, что наступает зима.

— Это прекрасное время. Падает снег и можно испятнать лёгкой трусцою ласковую на ощупь порошу иль порезвиться на скованном лютом морозе насте.

— Можно, но поздно.

— Ты слишком печален. Это неправильно.

— Я знаю. Но слишком поздно…

Мы улыбнулись, и я поцеловал друга в мягкие тёплые губы.

— Сейчас я принесу тебе кусочек хлеба с солью. Хочешь?

Грани не успел ответить: да. В конюшню вошёл человек. Он был на свету, потому я не сразу разглядел, кто он. Потом я признал Хёгни.

— Хорошо, что застал тебя, брат Сигурд. Нам надо поговорить.

— Хорошо.

— Только пойдём отсюда. Я не хочу, чтоб нас подслушали.

Странное опасение. Я присмотрелся и заметил, что Хёгни взволнован. Это также было странно. Хёгни отличался на редкость ровным характером, должно случиться нечто из ряда вон выходящее, чтоб Хёгни разволновался.

— Будь по-твоему. Куда мы пойдём?

— Я знаю одно удобное местечко…

Хёгни увёл меня на поляну у ручья, совершенно ровное место, просматривавшееся со всех сторон. Здесь к нам никто не мог подобраться незамеченным.

Хёгни перешёл к делу сразу, без проволочек.

— Сигурд, я многим обязан тебя, в том числе и жизнью. Я люблю тебя. Ты близок мне больше родных братьев. — Хёгни бросил на меня внимательный взгляд, словно опасаясь увидеть на моем лице усмешку. Но я был серьёзен, я знал, что он говорит правду. Хёгни кашлянул и с трудом выдавил:

— Я не хочу твоей смерти.

— Мне угрожает опасность?

Хёгни помедлил, после чего мотнул головой.

— Да. Тебя хотят убить.

— И кто же?

— Гуннар.

Я подозревал это и даже знал мотивы, какими руководствовался мой старший брат, но я спросил, ибо должен был сделать это:

— Чем я вызвал неприязнь у брата Гуннара?

— Брюнхильд рассказала ему, что случилось между нею и тобой в замке, когда вы были наедине, как ты насильно овладел ею, похитив её честь.

— Вот как? — Я усмехнулся. — Подозреваю, у нашей прекрасной дамы не было той чести, о какой она вдруг припомнила. Хёгни, я не делал этого. Хочешь верь или нет, я лишь поцеловал прекрасную Брюнхильд и сделал это лишь потому, что когда-то обменялся с неё любовною клятвой.

— Почему же ты не женился на ней?

— Твоя мать подмешала мне зелье, и я забыл о прекрасной валькирии,