Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

холму, где полегли дружины Свейна и Хельги, предал ею. Я почувствовал уже тогда, но лишь сейчас понял, что Брюнхильд меня возненавидела. И сердце моё содрогнулось, осознав, сколь крохотен и стремителен шаг между любовью и ненавистью. Сколь велика пропасть и сколь крохотен шаг в неё!

— Ты что замолчал, Сигурд?

Очнувшись, я посмотрел на Гудрун, чьё лицо старательно изображало участие.

— Ничего. Всё обойдётся. Не думай больше об этом. Об этом вправе думать лишь я.

Так мы завершили сей разговор.

Минуло время — дни и месяцы. Настал день, когда я увидел бледного коня[9K10]. Это случилось в лесу Мюрквид. Я отправился туда, чтобы проверить силки на куниц. Так я сказал Гьюки. На деле мне просто хотелось побыть одному — чувство, знакомое каждому.

Грани, прядая ушами, ступал по покрытой рыжим ковром земле. Кружа в воздухе, медленно падали на землю последние, самые упрямые листья. Они, как могли, сопротивлялись приходу зимы, и вот теперь, истощив остатние силы, отрывались от питающей соками ветви и пускались в свой первый и последний полет в ласковые объятия смерти. Отжившей древесной плоти предстояло умереть и истлеть в жадных чревах червей, чтобы возродиться новыми побегами. Всё умирает, и всё возрождается, ничто не имеет ни начала, ни конца. Я понял это совсем недавно, возможно, сейчас. Всё умирает, чтоб возродиться. Всё рождается, чтоб умереть. Есть лишь две великие исходные истины, всё остальное вторично.

За лысеющими кустами мелькнул яркий хвост лисицы. Испугавшись меня, лесная плутовка юркнула в ложбину и скрылась из глаз. Всё верно. Так и должно быть. Всё страшится человека, не подозревая того, что сам человек страшится всего.

Я свернул на тропинку, ведшую к ясеню, и вскоре стоял перед ним. Это было огромное кряжистое дерево, помнившее хладный лик Имира и яростные схватки богов и ётунов. Дерево украшали обрывки яркой материи — дары человека божеству, именуемому лесом. Оно невидимо, это божество, но могуче. Оно много сильнее человека, великана и даже бога. Оно могуче уже тем, что вечно. Падёт это древо, падут сотни других, но на их месте вырастет новая поросль, жадная до солнца, влаги и жизни. И поднимутся ввысь новые деревья, чьи шершавые стволы будет ласкать воздух, в лесу тихий и вдумчивый.

Грани тихо заржал, я оставил седло. Подойдя к великану, я ласково коснулся щекой его морщинистой кожи. Я погладил её ладонью, и ясень откликнулся на ласку, слабо, но отчётливо толкнув щеку живой упругой волной, дающей прозрение дремлющему сознанию. «Закрой глаза», — шепнул мне ясень. Я повиновался. Я медленно сомкнул веки. И начал падать снег, сначала редкий и красивый, где каждая снежинка была очерчена резцом искусного мастера, затем всё гуще, пока не превратился в сплошную пелену, пожравшую пространство, цвета и время. Похолодало. Кожу покрыли липкие мурашки. Я видел устало бредущих людей, с трудом пробивавшихся через блестящую стену. Увидел неясные тени, расслышал тяжёлое дыхание. Ярким клоком осени мелькнула знакомая мне лисичка, обратившися в лёд. Рядом застыл в прыжке заяц, которого так и не смогла догнать лиса. И это было естественно, ведь даже ветер не способен догнать едва ползущую черепаху — истина, какую доказал, а потом не пожелал опровергнуть мудрец, имени какого я не знал. В белом кружились чёрные тени — волки и вороны. Пришло их время. Время охотников и пожирателей падали, время стремительных и всеведающих, время несущихся на чёрных крылах и скалящихся кипенно-белыми клыками. Чёрное ушло, сменившись вороным, пронёсшимся быстрее ветра. Это был Грани, удивлённо взирающий на меня сквозь снежную пелену. Глядя на недоуменное выражение глаз жеребца, можно было решить, что он попал сюда по ошибке. Грани исчез, а на смену ему явился огненно-рыжий конь с холкою цвета волос прекрасной девы Брюнхильд. Восседавший на коне всадник был огромен и страшен, он махал огненным мечом, рассекавшим пелену в клочья. Я зажмурил глаза, хотя те уже и были сомкнуты, потому что в образовавшиеся разрывы бил нестерпимо яркий свет — белый, жёлтый, апельсиновый, разваливающийся на всё разноцветье радуги, подобно тому, как расплывается по воде маслянистая плёнка. Цвета плясали, двигались неуловимыми взору зигзагами, заводили причудливые хороводы. Они были полны чувства и начал мысли. Чувства было много, мысль была подобна тонкому волосу, брошенному грубой рукой в бушующий котёл океана. Но, удивительно, этот крохотный золотистый волос изъявлял желание укротить волны. И, ещё более удивительно, был способен сделать это. Светясь, подобно дневной звезде, волос стал собирать вокруг себя круговерть цветов, придавая той начала организации. Возник туннель, в конце которого был свет. Мягкий, розово льющийся, дарящий покой и надежду.

Заржал Грани. Я отогнал этот звук, пытаясь рассмотреть, что же там, в конце тоннеля. Но конь закричал вновь. Тоннель задрожал, стены его поколебались и начали расплываться. Когда Грани воззвал третий раз, чудесное видение исчезло, лопнув, словно рыбий пузырь.

Я мотнул головой, стряхивая остатки наваждения, и повернулся к коню.

— Ну что же ты! — упрекнул я. — К чему этот вопль. Здесь нет отрекающихся, и ты не похож на петуха.

В ответ Грани тревожно фыркнул. Я прислушался и различил слабый мерный стук копыт. Кто-то скакал по тропе, направляясь к ясеню. Этот кто-то явно спешил, потому что конь шёл яростным галопом. Но кто бы это мог быть? Только я да Хёгни порой навещали это древо.

Топот делался всё отчётливей. Он звучал барабанной дробью, глухим стуком боевых палиц, поступью великана и наконец, обратился в грохот небесной бури. Из леса выскочил всадник. Конь под ним был совершенно белой, даже с серебристым отливом, масти. Одежда отливала льдом, а когда неведомый гость приблизился, я узнал его. Вернее, её. Это была Брюнхильд, но незнакомая мне Брюнхильд. Лицо мертвенно бледное, глаза — словно льдинки, развевающиеся волосы утратили свой огонь и летели секущим по ветру снегом. На полном скаку осадив жеребца, Брюнхильд уставилась на меня — надменно, не узнавая. Это была несомненно она, прекрасная, величественная, но совершенно на себя непохожая. В ней не было ни ярости, ни гнева, ни намёка на прочую страсть. Валькирия походила на грозного судию, явившегося миловать и карать. Она взирала с невозмутимостью торвальдсеновой статуи[9K11], и ветер рвал её сверкающие холодным огнём волосы.

Какое-то время мы безмолвствовали, не делая при том ни единого движения — я, прижавшись спиной к тёплому, питающему силой стволу ясеня, и возвышающаяся, подобно хладной скале, дева. Потом Брюнхильд разомкнула уста, расколовшиеся льдистой трещиной.

— Наконец-то я нашла тебя.

— Это не так уж сложно сделать. Я всегда был и