Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Японец не спал. Его истребители — а их у Того было чуть не вдвое против нашего — рыскали в эту ночь по всему морю, ища нас так же, как мы искали их. Дичь и охотник в темноте меняются местами по десять раз за час. Всё решают уши, чутьё да секунда: кто раньше углядел, тот и жив.

Я вёл отряд по счислению, по компасу да по чутью — туда, где, по моему расчёту, должен был отходить подранок. И молил бога, чтоб расчёт не подвёл, потому что поправить его было нечем: ни звёзд, ни берега. Картушка компаса еле светилась под колпаком — единственный огонь на всю лодку. Чёрный купол, чёрная вода — и мы посередине, три малые лодки с минами в аппаратах.

Так мы крались добрых два часа, и дались они мне тяжелее всего дневного боя. В бою хоть видишь врага и делаешь дело, а тут — одно вглядыванье в темноту, где каждая тень то ли смерть, то ли обломок. Я подносил часы к самым глазам: стрелки едва ползли. Шея затекла от одного и того же поворота головы. Комендоры застыли у аппаратов, и трубы их смотрели в пустоту. Три лодки шли, как по тонкому льду: не хрустнет ли под ногой.

Внизу, в машине, было тесно и адово жарко. Кочегары, голые по пояс, держали пар на самой грани — не давая ему ни сорваться в свисток, ни упасть. Слышно было, как он тонко, по-комариному ноет в магистрали. Из открытого люка дышало маслом и углём, и этот дух шёл с нами через всю мёртвую воду. Раз кто-то из них надсадно закашлялся — и на него зашикали разом, зажали рот, будто кашель мог долететь до японца через полверсты воды.

Молодой сигнальщик подле меня мелко дрожал — не от страха, от напряжения: глаза выламывало вглядыванием в темноту. Я тронул его за плечо, и он унялся. Сукно под ладонью было мокрым насквозь — хоть выжми. Ворот у него стоял расстёгнутым, несмотря на стужу.

Свою мину я держал наготове с вечера. Ещё засветло сам обошёл аппараты, тронул каждый рукою — привычка, от которой ночью спокойнее. Весь день мина молчала: я оттягивал, берёг, твердил себе — не теперь. Теперь срок её подходил, и я чуял это всем нутром, как чуют перед грозою духоту. Под пальцами, на планшире, ровно, на одной ноте отдавался ход машины.

* * *

Огарёв нагнал меня опять — неслышно, как умел один он. «Смелый» вырос под левым бортом чёрной массой, темнее темноты, и лёг рядом, ход в ход, будто мы всё это время шли одной верёвкой связанные. Я и не слыхал, как он подошёл. Только вода между бортами сузилась в узкую живую полосу, и оттуда, снизу, потянуло чужим углём и чужим потом — тем же, что и у нас, и всё же не нашим.

— Забирай на два румба вправо, лейтенант, — окликнул он через воду, без рупора.

Я поглядел на картушку под колпаком. По моему счислению правил я верно: подранок отходил на зюйд, и я держал наперерез, срезая ему угол. Два румба вправо уводили в пустое море, мимо.

— С чего? — спросил я. — По счислению нам сюда.

— По счислению, — согласился он, и опять слышно было, что скалится. — А зыбь тебе, лейтенант, ничего не говорит?

Зыбь мне не говорила ничего. Она шла длинная, покатая, с зюйд-веста, и лодку поднимало и опускало ровно, без толку. Я стоял и слушал её, как слушают чужой язык: разбираешь, что говорят, а слова — мимо.

— Волну ветром гонит с одного края, — сказал он, будто ребёнку. — А тут, чуешь, поперёк ей другая пошла, мелкая, дробная. Отбитая. От кого отбилась?

Я не чуял. Я взялся крепче за поручень, будто через мокрое железо можно было выслушать то, что слышал он, — и не выслушал ничего, кроме того, что железо холодное. Я стоял на своём мостике, где под ногой ровно, на одной ноте, отдавалась моя машина, где картушка светилась мне точный курс, — и не чуял поперечной волны, которую этот старый кот читал бортом, как я читаю таблицу. Где-то там, вправо, шло железо и толкало воду, и вода несла об этом весть — а я был к ней глух.

— Крупный кто-то, — договорил Огарёв в темноту. — Идёт под парами, недалече. Твой подранок либо сторож при нём. Забирай вправо, лейтенант, не то проскочим у него под кормой, и он нам первый в спину плюнет.

— А если не сторож? — сказал я. — Если наш кто отбившийся? Разойдёмся с подранком в темноте — и вся ночь впустую.

— Не наш, — сказал он просто, без нажима, как говорят про давно решённое. — Наш бы жёг искру пожиже да ход держал ровнее. Этот дёргается, поспешает — чужой, пуганый. Своих я по ходу узнаю, лейтенант, хоть и не вижу. Как собаку по лаю.

Я забрал вправо на два румба.

Сделал я это не потому, что просчитал, — просчитать тут было нечего, счисление моё говорило другое. Сделал потому, что поверил чужому нутру больше, чем своей бумаге. Страшно было отдать курс на чужое «чую», не подперев его ни одним числом; было и другое, чему я поначалу не нашёл имени. И, повернув, поймал: мне не тесно, а вольно. Всю войну я знал наперёд — и всю войну оглядывался, не проговориться бы, откуда знаю, не выдать бы себя. А тут выдавать было нечего. Тут я не знал ничего, ровно как все, и оттого впервые за войну шёл налегке, без второго дна.

— Спасибо, Пётр Ильич, — сказал я.

— Служим, — отозвался он. — Ты, лейтенант, книгу свою не бросай, книга — дело. Только по ночам её закрывай. Ночью не по книге воюют, а нутром. Нутро, оно у тебя есть, — я слыхал, как ты давеча в бою доворачивал. Ты ему воли не давал прежде. А ты дай.

Он хохотнул и стал отставать — полоса воды пошла шире, и «Смелый» опять растворился за кормой, будто его и не было. Я постоял, вслушиваясь в зыбь. Поперечной волны я так и не поймал — ни бортом, ни ухом.