Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

и в его свете видно было на палубе всё, чего лучше бы не видеть. Он горел на носу и всё ещё шёл — тяжело, кренясь, припадая, но шёл, огрызаясь кормовыми пушками на своего обидчика. И по тому, как он огрызался, зло и часто, я понял, что жив ещё «Смелый», жив и Огарёв на нём.

Бросить того, кто за меня принял этот удар, я и помыслить не мог. Крейсер мой тонул — своё я сделал. Теперь надо было выручать соседа и уводить остатки отряда, покуда не подошла к сторожам подмога и покуда не опомнился уцелевший дальний. Я повёл «Сторожевого» на выручку — между «Смелым» и бившим его японцем, приняв на себя половину чужого огня. Наши гочкисы и пушки «Разящего» разом навалились на ближнего сторожа с двух сторон, отжимая, оттирая его от подбитого товарища. Японец, потерявший крейсер, оставшийся один против трёх у чёрной воды, драться дальше не стал: отвернул, дал напоследок наугад по нашим бурунам и канул в темноту к своему собрату. Ночь на воде не любит упорных: кто взял своё — уходит, покуда цел, а кто потерял — тем более.

Я подвёл «Сторожевого» борт к борту к горящему «Смелому», сколько посмел подойти к огню.

— Пётр Ильич! — крикнул я через полосу воды. — Жив⁈

Из дыма, из рыжего света, от кормовой пушки отделилась знакомая коренастая тень и махнула мне рукой. Не всей — левой. Правая висела, и рукав на ней был тёмен.

— Жив, лейтенант! — отозвался он, и сквозь хрип и надсаду всё равно слышно было, что скалится. — Жив покамест! Нос мне подрихтовали, шельмы, да пожар унимаем. Ход дам малый — доволоку до дому!

— Сильно тебя?

— Царапнуло! — крикнул он с той нарочитой лёгкостью, за которой на войне прячут настоящее. — Рука отсохнет — левой довоюю. Ты крейсера-то добил ли, учёный?

— Добил, — сказал я.

Больше я ничего не прибавил — ни про его дорогу, ни про то, чьим бортом она куплена; за такое благодарят не словом. Он и не ждал слов. Отвернулся к своим, тушившим огонь, и я расслышал сквозь треск, как он матерно и весело гонит команду на баковую помпу. И по этому знакомому злому веселью понял, что «Смелый» дотянет. Что не отдаст его Огарёв ни морю, ни японцу — доволочёт до Артура на одной злости, если и пар подведёт.

Уходить надо было скоро. Где-то в темноте, за спиной у сторожей, могли идти на наши выстрелы и другие японцы: ночь после большого боя полна была чужих лодок, ищущих чужой крови, и задержись мы над тонущим крейсером, над его барахтающимися людьми — накликали бы на себя всё японское охранение разом. Я собрал отряд: окликнул «Разящего» притенённым фонарём, поставил изувеченного «Смелого» в середину, под прикрытие двух здоровых бортов. И мы тронулись прочь — той же глухой чернотой, какой пришли, ощупью, малым ходом, каким только и мог ковылять «Смелый».

Мы вели его с обоих бортов — «Сторожевой» да «Разящий», — покалеченного, дымящего, осевшего носом в воду. Пожар на баке помаленьку сбили; к рассвету «Смелый» уже не полыхал, а только чадил горелым из развороченного полубака. И смятое, обугленное, залитое железо на его носу было страшнее всякой раны на живом теле. Двоих его комендоров и кочегара мы после сняли на «Сторожевого» — тяжёлых, обваренных, — чтоб довезти до госпиталя живыми; ещё троих у Огарёва довезти было уже нельзя.

За кормой, там, где мы оставили тонущего великана, ещё что-то ворочалось в темноте, вспыхивало, оседало. Я не оглядывался. Сочтём после; после сочтём всё.

* * *

Заря застала нас на подходе к Артуру — три лодки, ползущие к дому на малом ходу, и одна из трёх еле живая.

У внешнего рейда из серой мглы вышел навстречу «Новик» — его выслали нас искать. Обошёл кругом, как обходит своих сторожевой пёс, поравнялся; с мостика прокричали в рупор про крейсер — и не поверили, и прокричали ещё раз. Дальше он повёл нас сам, держась мористее, между нами и открытым морем, пока не открылись боны.

Ночь нехотя отдавала море обратно, серым по чёрному; проступили из мглы знакомые обводы Ляодуна, Золотая гора, дымы над гаванью. Люди мои держались на ногах уже одним упрямством: сутки боя, ночь охоты, и ни куска во рту, ни часа сна. Молодой сигнальщик спал стоя, привалясь к рубке, и я его не будил; всё, что можно было выглядеть в эту ночь, мы уже выглядели.

Я стоял у поручня и думал одну простую вещь. Всю войну я воевал с форой — знал наперёд из своих несбывшихся книг, куда пойдёт японец и где ляжет его снаряд. А нынче ночью фора моя не стоила ни гроша: ни в одной моей книге не было писано про этот обход, про двух сторожей при подранке, про луч, что в единый миг спалил мне весь расчёт. Я дрался вслепую, наравне со всеми, — и взял своё не даром, не хитростью попаданца, а как берут все: чутьём да чужой кровью. Выходит, чего-то я стоил и сам по себе, без своих книг. Отчего-то это грело меня сильнее самого крейсера.

А крейсер был велик, я понимал это уже и тогда, на сером рассвете. Того выходил замкнуть блокаду наглухо — и не замкнул, отвёрнутый днём; а в ночь мы отняли у него ещё и крейсер, добили подранка в его же воде, сами, малыми лодками. За такое на берегу считают героев. И, глядя на стенки, где уже собирался народ считать возвращающиеся вымпелы, я наперёд знал, как оно будет: за эту ночь меня назовут героем и наградят щедро — за крейсер, за прорыв, за дерзость, — и моё имя первым помянут в реляции.

А чем я её взял, эту ночь? Не наукой, не форой — их-то как раз и не хватило. Взял чужим нутром да чужой кровью: дерзостью старого кота, его разбитым носом, тремя, кого уже не довезти. Крейсер запишут на меня. А заплатил за него — он.

Так чья же это ночь? Я глядел на ползущий сквозь дым «Смелый», на его смятый чёрный полубак, и ответа у меня не было.

«Смелый» дотянул до боновых ворот, дымя развороченным носом, и весь Артур, высыпавший на стенки, видел простую вещь: ушли ночью три лодки — и три вернулись, но одна еле живая, и на всех трёх