Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

* * *

Ночь на двадцать второе выдалась тёмная, самая рабочая.

Японец к тому времени дотянул свои сапы на западном участке до полутораста шагов и по ночам копил в передовых траншеях людей — это было видно по свежему брустверу и слышно по лязгу, который не спрячешь. Разведка давала одно и то же: накапливается. Днём его не трогали. На эту ночь была назначена наша арифметика — вся разом.

Я стоял на морской батарее у Рощина, при телефоне. Аппарат был крепостной, с ручкой, и барышня в нём не сидела — сидел на другом конце провода артиллерийский кондуктор на канонерке, и голос его сквозь треск был слышен так, будто кондуктор говорил из бочки.

Рощин лежал на самом гребне, на бурке, с биноклем, и выглядел до неприличия довольным.

— Год мечтал, — сообщил он, не отрываясь от бинокля. — Стрелять из шестидюймовки, не видя её. Морская артиллерия, Андрюша, доросла до спиритизма: пушка в гавани, дух её — здесь.

— Дух пусть не завирается. Дай пристрелочный.

Он продиктовал угол и дистанцию. Сетку эту мы резали с ним три вечера, по моим промерам с рейда. Я прокрутил ручку. Повторил числа в трубку. За горами, за чёрной массой хребта, глухо ухнуло. Потом пошли секунды. Длинные — как всегда между выстрелом и падением, когда стреляешь не ты и не в тебя.

Разрыв встал левее сапы — белёсый в ночи куст, видный с гребня ясно, как отметина мелом на доске.

— Лево двадцать, дальше сто! — Рощин уже не мечтал, он работал. — И скажи им там, чтоб не спали: накрытие будет со второго.

Со второго не вышло — вышло с третьего. Зато с третьего шестидюймовые пошли вдоль передовой траншеи. Размеренно. Одна за другой. Как швейная машина прошивает шов. В чужой стороне заметались тени. Земля сыпалась с бруствера в свете разрывов. Копить людей под таким швом нельзя. Можно только разбегаться.

На семнадцатом снаряде связь умерла. Треск в трубке — и тишина. Перебило провод где-то на скате. Двое телефонистов ушли в темноту по нитке, перебирая её руками, как слепые. Вернулись через двадцать минут — мокрые, ладони в кровь. Связь ожила. Шов пошёл дальше.

А в гавани, за хребтом, канонерка всё это время работала ровно, по одним числам, не видя ничего, — двадцать шесть раз подряд поверив на слово мне и Рощину. Когда стрельба кончилась, Рощин отобрал у меня трубку — сказать им спасибо по-артиллерийски: без единого ласкового слова, одними углами и кабельтовыми.

А тем, кто отсиделся в самой сапе, в мёртвой зоне, куда шестидюймовая не заглядывает, — тем в четверть второго впервые сказала своё слово труба Гобято.

Бомбомёт ударил с форта глухо, по-жабьи: не выстрел, а утробный кашель. Шестовая мина ушла дугой, невысоко. Легла за чужой бруствер. Потом ещё. Потом ещё. Разрывы в сапе были не чета корабельным — мелкие, злые, тесные. Зато в упор. В самую щель, где до сих пор было безопасно, как за пазухой. Из сапы закричали. По крику было слышно: там не ждали.

— Записывай в свои книжки, моряк. — Рощин перекатился на бок и глядел на меня снизу, с бурки, и зубы его белели в темноте. — Ночь на двадцать второе сентября: осада заговорила в оба голоса.

Ответ пришёл, как положено, минут через двадцать. Японские полевые взялись за нашу батарею. Первые легли с недолётом, по скату. Потом взяли выше. Мы сидели в ровике, вжав головы. Над гребнем рвало воздух. Рощин в ровик не пошёл — отполз с буркой за камень и диктовал дальше: с гребня видно, из-за камня видно, из ровика не видно ничего.

— Слезь с гребня! — крикнул я ему между разрывами.

— А корректировать кто будет, дух святой? — огрызнулся он. — Отсюда видно, Андрюша. Вся моя цена — что мне видно.

То же, почти слово в слово, говорил мне под Цзиньчжоу Прохоров — с такого же гребня. Прохоров и сейчас в госпитале.

Осколком в ту ночь посекло двоих у него на батарее — прислугу дальнего орудия, обоих в лазарет, оба будут жить. Рощина не тронуло. Я записал двоих в свой счёт — в ту графу, которую веду с первого командования и которая не худеет никогда.

К трём часам японец замолчал. Сапа до утра не копала. А на рассвете с гребня было видно в бинокль: свежий бруствер осел и оплыл, из отвала торчала брошенная кирка, и до самого полудня по ту сторону не стукнула ни одна лопата.

* * *

Бумага догнала меня наутро, как догоняет всякая бумага: со свежими силами.

Штаб наместника запрашивал: на каком основании расходуется боевой запас судовой артиллерии по береговым целям, не предусмотренным табелем, и кем утверждены таблицы стрельбы, «составленные, как доносят, частным порядком». Подписи Ставрова под запросом не было. Ставров теперь не подписывался — он доносил чужими перьями, а сам оставался ровен, свеж и доброжелателен. Я наложил справку: основание — резолюция командующего флотом, таблицы — при сём, расход — двадцать шесть снарядов, результат — сорванное накопление. И отправил с нарочным, зная наперёд, что бумага эта не последняя. Такие бумаги не кончаются. Они только меняют почерк. Копию справки я подшил в свою папку, рядом с первой; папка эта с лета толстела у меня быстрее наградных листов.

Во вторник, до обхода, я был в госпитале.

Огарёва я застал сидящим на койке в накинутом кителе: он левой рукой, зажав между колен сапожную щётку, наводил блеск на пуговицы и ругал вестового, что тот трёт не так. Рука в лубке лежала на перевязи смирно, как арестованная.

— Дума утвердила, — сказал я с порога. — Георгий, четвёртой степени. Приказ читали вчера на эскадре.

Щётка остановилась. Огарёв посмотрел на меня, потом на свои пуговицы, потом опять на меня.

— Ну вот, — сказал он наконец совсем не тем голосом, каким ругал вестового. — Ну вот. А маменька, покойница, говорила: Петька, за твой характер тебя раньше повесят, чем наградят. Выходит, обошёл я маменьку.

Больше он про Георгия не сказал ничего, а стал расспрашивать про ту нашу ночь — по-хозяйски, до мелочей, как расспрашивают про дело, в котором не смогли быть. Про трубу Гобято он выслушал, поджав губы, и вынес вердикт хозяйский: «Жабий голос, говоришь? Взять бы на отряд парочку. В