Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Из Чифу тем же путём приходили газеты, английские и шанхайские, и в них впервые за войну японские потери считали вслух: крейсер, добитый ночью у своего же берега, два броненосца на минах, осада, что стоит второй месяц без взятой горы. Пленные говорили то же, только проще: у осадных батарей урезали дневную норму снарядов — кружной подвоз, без сожжённого Дальнего, не поспевал за расходом.

Я смотрел не на восток — я смотрел левее, где над западным берегом стояла отметка «203». Высокая. Во второй штурм на неё уже лезли — сбросили. Полезут опять, и уже не с налёту, а как научились: сапами, накопившись, из-под земли. Восток Ноги не дался — дважды. Значит, рано или поздно всё решится здесь.

Я прикинул по карте то, что моряку прикидывается само: пеленги, дистанции, сектора. С рейда, от бухты Белого Волка, до западных подступов Высокой доставала корабельная шестидюймовка — с запасом. Гора глядела на гавань, но и гавань глядела на гору. Огонь с воды по её скатам был возможен — если заранее промерить, разбить сетку, посадить корректировщика с телефоном. У меня и корректировщик был на примете: Рощин со своей морской батареей сидел на фортах и углы эти знал руками.

— Морскому ведомству стало тесно в гавани? — спросил, не оборачиваясь, пехотный полковник с красными от бессонницы глазами. Яда в голосе не было — одна усталость человека, который делит фронт на всех и привык, что каждый тянет к себе.

— Тесно станет, ваше высокоблагородие, когда на той горе сядет японский корректировщик, — сказал я. — Я бы не дожидался.

Я записал в книжку, коротко: «Высокая. Сетка с рейда. Углы — Р.»

И тут же, у чужого стола, под чужой гром, дописал вторую строку — рапорт, который собирался обдумывать неделю, а обдумал в полминуты. Проситься. Отряд миноносцев с их пушками и промерами, корабельный огонь, корректировка с фортов — всё это отдать сухопутной обороне сейчас, покуда сапы не доползли до западных гор. Морю предстояло научиться стрелять через землю.

Вечером я перебелил рапорт и положил его в папку — первым листом, перед всеми наградными бумагами, поверх телеграммы о золотом оружии.

Осада шла к своей главной горе. Я решил прийти туда раньше неё.

Глава 21

Арифметика

Штука на дворе форта номер два больше всего походила на обрубок водосточной трубы, поставленный торчком на колёса от полевого передка. Ствол глядел в небо под углом, под каким приличные пушки не стреляют. Возле штуки топтались двое: мичман с перепачканными руками и артиллерийский капитан с лицом человека, которому третий день не дают спать его собственные мысли.

Я попал сюда законным порядком. На моём рапорте — том самом, что лёг в папку первым листом, — Макаров написал наискось три слова: «Делайте. Доложить стрельбой». Резолюция открывала мне сухопутный фронт лучше всякого пропуска, и первым делом я поехал туда, где, по слухам, морскую пушку учили стрелять из-за угла.

— Сорок семь миллиметров, — сказал капитан Гобято вместо приветствия, похлопав трубу по кожуху. — Ваша, флотская. Мичман Власьев придумал сажать в неё шестовую мину. Летит недалеко, зато навесом — через бруствер, в сапу, куда ни одна пушка в мире не заглянет.

— Заглянуть-то заглянет, — подал голос мичман, не поднимая головы от хвостовика мины. — Вопрос, куда она при этом сядет. Вчера села к нам же за вторую линию. Хорошо, не снаряжённая.

Мина была дикая на вид: жестяной конус на длинном шесте, оперение из кровельного железа. Такое не рисуют в справочниках — такое рожает осада, когда до чужой сапы полтораста шагов и достать её нечем.

Двор форта жил вокруг этой трубы своей обычной осадной жизнью и внимания на неё почти не тратил: у казармы двое стрелков перетряхивали над жаровней отсыревшие портянки, полевая кухня дымила под самым валом, и часовой наверху стоял вполоборота, как стоят люди, выучившие свой сектор наизусть. Осада за месяц приучила форт не удивляться ничему, что привозят снизу, из города.

Про эти сорокасемимиллиметровки я вспомнил ещё летом, когда с миноносцев снимали лишний вес. Тогда я и подкинул в разговоре при артиллеристах: пушки не сдавайте в порт, пушки на форты — накоротке они ещё скажут своё. Слова стоили мне тогда пять минут, а нынче стояли на колёсах посреди двора и собирались стрелять.

— Дальность? — спросил я.

— С полусотни шагов — и сажен до двухсот, — сказал Гобято. — Как заряд отвесишь. Наука вся в заряде и в угле, а таблиц нет. Таблицы пишем вот, кровельным железом по небу. — Он покосился на меня, и в прищуре его было то, что я уже научился узнавать издали. — А скажите, лейтенант. Летом вы про эти пушки говорили так, будто знали, что осада их попросит. Загодя знали?

— Считал, — сказал я. — Сапу лопатой не остановишь, а гаубиц у крепости мало. Значит, понадобится что-то короткое и навесное. Арифметика, Леонид Николаевич. Ваша труба — просто её честный ответ.

— Честный, да не проверенный, — сказал Власьев и поднялся, вытирая руки о штаны. — Хотите посмотреть, господин лейтенант, как арифметика летает?

Стреляли в тот день восемь раз. Две мины легли с перелётом, одна кувыркнулась и пошла боком — Власьев застонал сквозь стиснутые челюсти, будто это его самого повело в воздухе. Пятая легла в отмеченный камнями квадрат. Шестая — рядом с пятой. Гобято записывал заряды на дощечке огрызком карандаша, и с каждой строкой почерк его делался круглее.

Поглядеть на стрельбу сошлись с ближних участков пехотные — офицеры и пара унтеров, все одинаково землистые, из-под сапы. Штабс-капитан с рукой на грязной перевязи смотрел на кувыркающуюся жестянку без всякой веры.

— Игрушка, — сказал он. — Простите великодушно, господа моряки. Японец у меня под самым бруствером сидит, я его штыком не достаю. А вы его — жестью?

— Штык под бруствер не гнётся, — отозвался Гобято, не отрываясь от дощечки. — Труба гнётся.

Штабс-капитан остался на вторую серию. После шестой мины, легшей в квадрат, он про игрушку больше не поминал — спрашивал, сколько труб соберут к пятнице. Уходя, потрогал ствол за кожух — осторожно, как чужую лошадь.

— К пятнице будет оружие, — сказал он под вечер. — Не бог весть какое, но будет.

Я уезжал с форта в сумерках. Труба Гобято, корабельные пушки в гавани и глаза Рощина