Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Первый снаряд нашёл нас скоро. Ударил в скулу, коротко, зло. Лодку тряхнуло, будто она наскочила на камень. У носового аппарата кого-то сбило с ног. Он поднялся сам. Мы шли дальше. Останавливаться было нельзя. Остановка под лучом — конец, и весь сказ.

Два зрячих сторожа лежали между мною и крейсером. Днём я взял бы этого подранка голыми руками. За ночь он оброс зубами. Чтобы дойти до него, надо было пройти сквозь эти зубы. Я знал это ещё с вечера, когда всё складывалось гладко на бумаге. Теперь бумага горела. И проходить приходилось не по расчёту, а как придётся.

И тут вперёд вышел Огарёв.

Приказа такого я не отдавал. На такое приказа и не отдают. «Смелый» вдруг вырвался из строя. Забрал вправо. Пошёл — не в обход, не хитро, а прямо, в лоб, на ближнего сторожа. Разом принял на себя оба луча и обе пушки. Старый кот не стал ни считать, ни ждать моего знака. Чутьём, тем своим нутром, он понял раньше меня то, до чего я ещё только додумывался. Понял, что скрытности нет. Что тонкость кончилась. Что спасает теперь не хитрость, а дерзость, и кто первым кинётся — тот и жив. И кинулся первым.

Оба луча потянулись за ним. Обе пушки — тоже, за тем, кто первым бросился в драку. Огарёв рвал на себя их огонь. А вместе с огнём рвал в чёрной их стене прореху. Ту самую, в которую только и можно было пройти. Он открывал мне дорогу собственным бортом. И цена этой дороге писалась сейчас у него на палубе.

Секунду я стоял оглушённый — простотой того, что он делал. Весь мой мористый заход, весь тонкий обход с той стороны, откуда не ждут, — всё было верно и уже не годилось никуда. Годилось одно: идти в прореху, покуда её держит своим телом Огарёв. Этой науке Огарёв выучил меня в одну минуту, без слов. И я успел ещё подивиться, до чего дёшево стоила рядом с нею вся моя учёность.

— За «Смелым»! — крикнул я Гаврилову в самое ухо. — В прореху, к крейсеру! «Разящему» — на дальнего, отжать, чтоб не мешал!

Гаврилов положил руль без лишнего слова. Спокойно, как клал всегда, будто не под огнём стоял, а на учении. «Сторожевой» вписался в брешь.

Справа, борт о борт, горящий «Смелый» держал вцепившегося в него ближнего сторожа — принимал удар на себя. Слева наш «Разящий» насел на дальнего, оттирал его пушками, не давал довернуть в мою сторону. Оба японца были связаны — один пожаром, другой «Разящим» — и на секунду оба выпустили из хватки узкий проход между собой. Весь мой отряд, все три лодки работали сейчас на эту одну секунду и на эту одну мину. Слева и справа гремело. А прямо по носу, за раздавшейся щелью, вырос он. Мой подранок.

Мы прошли сквозь зубы.

* * *

Вот он.

Низкий, длинный, с завалившейся трубой. Тяжело сидит в воде. Тот самый, дневной. Двенадцать часов я нёс его в уме. Весь день берёг для него мину. Всю ночь искал в чёрной воде. И вот он — в полутора кабельтовых, слепой на левый борт, куда я заходил.

Ближний сторож понял наконец, куда я иду. Рванулся было наперерез — заслонить своего, принять мою мину на себя. Да поздно. Огарёв держал его накрепко, вцепившись бортом, не пуская. Сторож бил по мне из кормовых, вслепую, второпях; всплески вставали то по носу, то за кормой. Но лечь поперёк моего курса он уже не мог — «Смелый» висел на нём, как груз на ноге. Между мной и крейсером не осталось никого. Только вода да полтораста саженей.

Мину я держал наготове с вечера. Час её настал.

— Носовой аппарат — товьсь!

Сизов приник к аппарату — тёмный, сгорбленный, вросший в железо. Дистанция таяла. Кабельтов. Меньше кабельтова. Бить надо было в упор, наверняка. Другой такой мины у меня нет. И другого крейсера — тоже. Я не считал уже ни узлов, ни саженей. Я вёл лодку прямо на него, носом на борт, чтоб пустить мину вдоль форштевня, в упор, — вёл нутром, как учил меня минуту назад Огарёв. И ждал, пока чёрная громада не заслонит собою полнеба.

Заслонила.

— Ныне, — сказал я. Не крикнул — сказал, тихо, как говорят в церкви. Под огнём голос у меня всегда падает, а не растёт.

Аппарат ухнул сжатым воздухом. Лодку качнуло от толчка. Мина ушла в тёмную воду и пропала. Ни следа, ни борозды — ночью её не видать. Идёт она где-то там, под чёрной зыбью, своей глухой дорогой. Не воротишь, не поправишь. Пустил — и молись.

Я считал. Не в уме — сердцем, по толчкам в горле. Раз. Два. Три.

Крейсер вздрогнул от киля до клотика.

Не куст встал над ним, не столб — нутро вывернуло наружу. Пироксилин рванул под водой, у самого днища. Глухо, тяжело. Удар не столько услышался, сколько прошёл по всему морю и толкнул нас в подошвы. Ниже ватерлинии распахнулась рваная пробоина, и в неё, захлёбываясь, хлынуло море. Изнутри полыхнуло багровым — занялось.

Крейсер повело. Он стал заваливаться на пробитый борт, черпая воду. Тяжело, обречённо, всей своей многотысячной тушей. Труба окунулась в воду и зашипела.

С палубы его понеслось разное. Крик — многий, чужой, на один голос. Лязг сорвавшегося железа. Скрежет, с каким большой корабль ломает сам себя изнутри. Море вокруг вскипело пузырями. По воде, в багровых отсветах, замелькали тёмные головы — те, кто успел прыгнуть. Я отвернул. Не смотреть на это. Вести лодку.

Вот и вышло, что щепка достала левиафана. Я смотрел, как валится он на бок, как задирается к небу мокрое днище, как срываются с накренившейся палубы и катятся в воду тёмные точки. И не было во мне ни торжества, ни радости. Была одна сухая, звенящая пустота. Та, что приходит, когда сделал наконец то, к чему шёл долго, — и делать больше нечего.

Смотреть было некогда. По правому борту гремел Огарёв.

* * *

«Смелому» досталось за нас за всех.

Я развернулся к нему и обмер. Ближний сторож, которого он принял на себя, разбил его в упор. Носа у «Смелого», считай, не было: полубак смяло, разворотило, задрало кверху рваным железом. И там, в развороченном баке, гудело пламя — низкое, злое, рыжее,