Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Можно к нему?

— Нельзя. Завтра. — Она посмотрела на мои руки, и я сам посмотрел на них: пальцы были в бурой кайме, под ногтями — чужая кровь. — Пойдёмте. Вам надо вымыть руки и выпить чаю. У нас это по одной цене.

Чай был жидкий, госпитальный, из жестяного чайника на спиртовке. Мы выпили его молча, в закутке между шкафом с бинтами и окном, до половины забитым досками. Она пила, обхватив кружку обеими ладонями, как греются с мороза, хотя в закутке было душно. На тыльной стороне её руки темнел свежий йодный след — не ранка, метка ремесла, какие к концу такого дня здесь у всех. Я смотрел на эту метку, чтобы не смотреть на дверь операционной. Говорить было не о чем. Она первая поднялась: её ждали. У двери сказала, не оборачиваясь:

— Он спрашивать будет, когда очнётся, — про батарею, про людей. Приготовьте, что ответить. Раненые от плохих ответов срастаются хуже.

Во дворе, у крыльца, меня ждал Огарёв — выписанный, в шинели внакидку поверх лубка, с папиросой в левой руке. Он не спросил ничего. Только оглядел меня с головы до ног, как оглядывают шлюпку после шторма — цела ли, — и подвинулся на ступеньке, освобождая место. Вторую папиросу он свернул для меня — одной левой, вкривь, зато со второй попытки; огонь я поднёс нам обоим сам, и он принял это не поморщившись — большая уступка для Огарёва. Мы сидели и курили, глядя, как за хребтом вспыхивает и гаснет далёкое.

— Лубок к ноябрю снимут, — сказал он погодя, в сторону. — Я к тебе в отряд ворочусь. Ты мою лодку никому не отдавай.

«Смелый» стоял в ремонте, и оба мы это знали. И оба знали, что дело не в лодке.

— Я тебя на катере обожду, — сказал он наконец. — Ночуй сегодня на «Сторожевом», понял? Один в такую ночь только пьёт или пишет глупости.

На «Сторожевом» меня ждала бумага. Штаб наместника, входящий номер, аккуратный писарский почерк: «…надлежит объяснить причины обнаружения батареи неприятелем, вызвавшего сосредоточение осадного огня, и указать, кем санкционирован избранный порядок стрельбы». Кем санкционирован. Я знал этот почерк доносов наизусть — не руки, а метода. И бумага метила точно: батарею вычислили по её работе. По моей сетке. По моему порядку стрельбы.

Я отложил запрос в папку, к прочим. Отвечу завтра, по форме, с числами: сорванный штурмовой резерв, спасённая рота, отбитый штурм. Числа были правдой. Вина — тоже.

Спать не шёл. Я стоял на юте, смотрел на тёмный город и думал не про батарею.

Батарею японец искал неделю — по вспышкам, по звуку, по недолётам. А человека, за которым ходит вся крепость, искать не надо вовсе. Он сам приходит — в полдень на батарею, к часу на форт, к трём на перевязочный пункт, минута в минуту, изо дня в день, на виду у всякого, кто умеет держать таблицу. Крепость любила своего генерала за то, что он всюду бывал сам. Японцу эту любовь оставалось только расчертить.

Я вспомнил адъютантову полевую книжку и пункт, вычеркнутый на ходу.

Я стоял и чувствовал, как холодок, отогнанный на батарее, возвращается и устраивается во мне надолго. В моих книгах у этого холодка была дата.

Глава 23

Гора

Огарёв явился на отряд девятого ноября — без лубка, с правой рукой, ещё сухой и непослушной, и с таким лицом, будто вернулся не из госпиталя, а из плена.

Руку он разрабатывал не таясь: таскал с собой обшитый парусиной мячик из ветоши и мял его в кулаке на ходу, на докладе, за чаем. «Смелый» вышел из ремонта неделей раньше — с новым носом, светлым по старой обшивке, как свежая кожа на ожоге. Огарёв обошёл его весь, от форштевня до кормового флага, трогая переборки левой, здоровой, — и с этого дня в кают-компании отряда снова стало шумно.

Команду ему пополнили из флотского экипажа: половина — обстрелянные, половина — вчерашние запасные. Первые же сутки старый кот гонял новичков по тревогам так, что со стенки приходили слушать его голос, как ходят в оперу.

А я к его возвращению переделал всю нашу службу. Урок, оплаченный рощинским лёгким, я выучил накрепко: убивает не огонь — убивает порядок. Батарею сгубило то, что она стала привычкой. Больше привычек я никому не дарил. Канонерки после каждой стрельбы меняли якорные места. Отряд выходил в разные часы, разными створами. Сетку я перерезал заново, с запасными точками, и запретил стрелять дважды подряд с одной. Штаб ворчал: беспорядок. Я соглашался: беспорядок. В том и замысел — пусть японский вычислитель поживёт теперь моей жизнью: с таблицами, которые врут к вечеру.

Ворчал штаб, впрочем, уже по-новому. После октябрьского запроса об «обнаружении батареи» бумажная война вокруг моей стрельбы кончилась неожиданно: при штабе учредили комиссию «по улучшению взаимодействия судовой артиллерии с сухопутной обороной», и в списке её членов, вторым сверху, стояло: капитан 2 ранга Ставров. Он больше не спрашивал, на каком основании я стреляю. Теперь он ведал основаниями: не сумев ни утопить меня, ни присвоить, он сел надзирать. Я вписал это новое обстоятельство в свою папку и стал жить дальше. На войне из двух зол выбирают то, что стреляет позже.

Накануне выхода вестовой принёс на «Сторожевой» свёрток из госпиталя: корпия, бинты, две склянки йоду. Поверх лежала записка без подписи, ровным почерком, каким пишут распоряжения по палате: «На отряд. Возвращайте пустым — значит, не пригодилось. В четверг чай».

— От кого это? — спросил Огарёв, глядя, как я убираю склянки в аптечный ящик.

— От порядка, Пётр Ильич. От него самого.

Огарёв поглядел на меня долгим глазом знатока, крякнул и ничего не сказал. Только парусиновый мячик в его кулаке заработал вдвое быстрее.

Тринадцатого ноября Ноги пошёл в четвёртый раз — и уже не по всему фронту. Вся тяжесть его армии, вся его артиллерия, весь его накопленный за осень терпёж легли в одну точку. На карте она звалась отметкой «203». В крепости — Высокой. В моих несбывшихся книгах — «могилой эскадры», и на этот раз мои книги сходились с японским штабом до последней запятой.

* * *

Наша война начиналась в сумерках, когда у японцев кончался день и начиналась подготовка ночи.

Днём гору держала пехота — вгрызалась в