Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Двадцать второго ноября я поднялся на Высокую.

В моих книгах этот день стоял чёрным: день, когда гора пала и на её лысую вершину втащили наблюдателей с телефонами, и эскадра в гавани кончилась за неделю. Я запретил себе ждать этого дня — и всё равно ждал, и проснулся до света, и до полудня не выпускал из рук ни одного дела, чтобы не считать часы.

Гора стояла.

Наверх я поднялся к вечеру, с оказией — тащили провод взамен перебитого. Вершина была страшная: перепаханная, без клочка целой земли, в обломках блиндажей и брошенном железе, и пахла она гарью, известью и тем самым, чем пахнут места, где две армии месяц не могли поделить триста саженей. Но на гребне сидела наша пехота — заросшая, чёрная, живая, — и дымила костерками в ямах от одиннадцатидюймовых, потому что ямы эти были глубоки и укрывали от ветра. Ямы тут звали «ваннами» и делили по старшинству. У самой вершины из бруствера торчал обломок японского флагштока; на нём сушились портянки. Знамени на горе не было. Было бельё, дым и живые.

Штабс-капитана я узнал по руке на перевязи — той самой, летней, будто и не заживавшей. Он сидел на ящике у бывшего японского бруствера и брился, без зеркала, на ощупь, холодной водой.

— А, флот. — Он не удивился, будто мы расстались вчера у трубы Гобято. — Пришли посмотреть, за что воевали?

— Пришёл посмотреть, откуда видно.

— Отсюда всё видно. — Он повёл недобритым подбородком через плечо, на юг. — Полюбуйтесь.

Я встал на бруствер и посмотрел.

Внизу, вся разом, лежала гавань. Рейд, боны, стенки, доки. Эскадра — вся, до последнего вымпела, как на штабном столе: «Петропавловск» у бочки, «Севастополь», «Полтава», канонерки, мой отряд серыми чёрточками у стенки. Отсюда можно было корректировать огонь, не вставая с ящика. Отсюда можно было утопить всё это за неделю, снаряд за снарядом, и ни один каземат в гавани не спас бы ни одного корабля.

Я стоял и смотрел на собственную эскадру глазами чужого наблюдателя — во второй раз за осень. Только теперь этот наблюдатель был мёртв, не родившись.

— Ну как? — спросил штабс-капитан снизу, скребя щёку.

— Дорого стоит ваш ящик, капитан.

— То-то. — Он сполоснул бритву в котелке. — Присаживайтесь, флот. У меня чай трофейный, японский. Жидкий, правда, как их пехота нынче.

Мы пили жидкий трофейный чай на вершине, которой не было в моих книгах — то есть была, но чужая, японская, с наблюдателями и телефонами, — и я держал кружку обеими руками, грея пальцы, и слушал, как штабс-капитан по-хозяйски прикидывает, сколько народу положил тут японец и сколько ещё положит, если сунется снова. Выходило у него — не сунется. Не потому, что умные. Потому, что нечем.

— Одного не пойму, флот, — сказал он, доливая мне из котелка. — Отчего по ночам ихние резервы горели, как керосином политые? Не с неба же им прилетало.

— С воды.

— Ишь ты. — Он подумал и поднял кружку. — Тогда за воду.

Уходя, я выложил ему на ящик жестянку флотского табаку — весь мой запас на тот день.

— Богато флот живёт, — сказал он вместо спасибо, спрятал жестянку за пазуху и вернулся к бритью.

Вниз я шёл в темноте, по ходам сообщения, и в гавани уже перемигивались сигнальные фонари, и где-то там, у стенки, Огарёв мял свой парусиновый мячик и ждал сводку. День, который три года — с той, другой моей жизни — стоял у меня в голове чёрным, кончался серым, обыкновенным, живым.

У подножия меня догнал звук.

Тяжкий, знакомый выдох из-за хребтов — и вой, и удар, от которого дрогнула земля под подошвами. Потом ещё. Я машинально начал считать и на четвёртом бросил. Били не по горе. По горе им больше нечего было взять. Гаубицы, месяц дробившие Высокую, снимались со своей несбывшейся цели и переносили огонь — на восток, на форты второй линии, по которым не работали с октября.

Гора устояла. Гаубицы — остались.

И той же ночью, засыпая в рубке, я услышал сквозь полусон, как первый пакет одиннадцатидюймовых лёг, размеренно и незло, по форту номер два.

Глава 24

До весны

На форт номер два я напросился сам.

Дело у меня было настоящее, не выдуманное: после Высокой пехота поверила в морской огонь, и восточный фронт хотел себе того же, что получил западный, — сетку, сектора, телефонную связку с кораблями. Заявки шли уже не через комиссию, а напрямую, записками с фортов, и в одной из них комендантский почерк вывел слово «спасение» без всяких кавычек. Схему я вычертил за три ночи, по промерам восточной бухты, снятым ещё в октябре. Оставалось согласовать её с тем единственным человеком, чьё слово на сухопутном фронте весило больше любой схемы.

Начальник сухопутной обороны — с октября уже генерал-лейтенант — объезжал свою оборону, как и прежде, каждый день. Крепость жила по этим объездам, как по склянкам. В приёмной штаба я спросил у адъютанта — между делом, чтобы не гонять бумагу дважды, — когда его превосходительство будет на втором форту. Адъютант заглянул в полевую книжку: второго декабря, к вечеру.

— Тогда и я туда же, — сказал я. — Со схемой.

Так просто это делается. Никаких заговоров, никаких пророчеств. Лейтенант согласует бумагу — где ему указали и когда ему указали. Объезды генерала шли по крепости минута в минуту, и на этой пунктуальности держался весь мой замысел — как раньше на ней держался чужой.

Форт номер два к декабрю жил под расписанием иного рода. Гаубицы, оставившие гору, взялись за него всерьёз: пакетами, по вечерам, по десятку тяжёлых за раз. Бетон держал полевые калибры честно, а против одиннадцати дюймов годился плохо, и все на форту это знали и делали вид, что не знают, — потому что жить как-то надо, а другого форта им не выдадут.

Дорога туда шла через зимний город. Артур к декабрю высох и притих: снег не держался на выжженных пустырях, у водоразборных будок стояли очереди с вёдрами, и мальчишки катались на санках по улице, покалеченной осколками, объезжая воронку привычно, как объезжают тумбу. Город больше не вздрагивал от обстрелов. Город сверял по ним часы.

Я знал больше всех в этом городе. Я знал число.

* * *

Второго декабря я поднялся