Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Уходя, я задержался у дверей. Вера Алексеевна поправляла на сосне съехавшую звезду.

— Спасибо за ангела, — сказал я.

Она не обернулась, только звезда в её пальцах перестала крутиться.

— Ангел из бинта, лейтенант. Из чего есть — из того и ангелы. Идите уже. Вам завтра воевать.

* * *

Воевать назавтра не пришлось — пришлось хуже.

На второй день праздника, когда отряд отсыпался, а я правил план джонкового коридора, на «Сторожевой» прибыл капитан второго ранга Ставров — при параде, с коробкой мандаринов из Чифу и с поздравлениями от штаба наместника. Мандарины он вручил вестовому для команды, поздравления — мне, лично, с рукопожатием, и всё это было так безупречно, что я начал считать секунды до настоящего.

Мы сели в кают-компании. Он похвалил убранство — сосновая лапа над барометром, — осведомился о здоровье лейтенанта Рощина с таким участием, будто не его ведомство полгода вязало нам руки бумагами, и выждал ту точную светскую паузу, после которой вежливые люди переходят к делу.

Настоящее оказалось серым конвертом.

— Не хотел мешать празднику, Андрей Николаевич, но служба. — Голос у него был почти виноватый. — Комиссия по взаимодействию завершила труды и преобразована. Теперь это следственная комиссия — по вопросу о происхождении расчётов, положенных в основание известных вам наставлений. Вам надлежит явиться третьего января. Список вопросов приложен — мы не сторонники неожиданностей.

— Разумеется, — сказал я. — Неожиданности вы предпочитаете готовить заранее.

— Все мы готовим заранее то, что любим. — Он чуть поклонился, довольный, как человек, чей подарок оценили. — С праздником, лейтенант. Мандарины, к слову, отменные: джонки из Чифу нынче ходят исправно. Впрочем, кому я это рассказываю.

Он уехал. Фраза осталась. Засела, как заноза под ноготь. О джонках из Чифу я докладывал третьего дня. Одному человеку. С глазу на глаз, без писарей. Самого слова «Чифу» не было ни в одной моей бумаге. Либо Аркадий Петрович острил наугад — он умел. Либо у его перьев выросли уши, и уши доставали до кабинета командующего. Обе возможности стоили бессонницы. Я вскрыл конверт. Вопросы были гладкие, обкатанные, числом двенадцать, и одиннадцать из них я знал вместе с ответами наперечёт — они кочевали из бумаги в бумагу второй год. Двенадцатый был новый: «Пояснить обстоятельства составления и заверения тетради, представленной ротмистром Векшиным в январе с.г., с учётом вновь приобщённых к делу материалов».

Вновь приобщённых материалов.

Писаря из штаба, который вёз повестку и грелся у нас на камбузе, Гаврилов, не будь дурак, напоил чаем до третьего пота. Вернувшись, доложил шёпотом и дословно: дело о расчётах распухло за месяц вдвое; последней в него подшита бумага, которую писарь видел только с оборота — лист не казённого образца, шитый в дело через сургуч, — и при бумаге этой состоит примечание рукой самого Ставрова.

Что могло лечь против январской тетради? Тетради с датами, подписями, входящим номером, заверенной жандармским ротмистром? Подделка? Свидетель? Чьё-то письмо? Я перебирал варианты до полуночи, как гнилой трос. Ни один не держал узла.

Огарёв, которому я показал повестку, изучил её, шевеля губами, и вынес свой приговор — короткий, как всё у него:

— Год рыл — пустышку тянул. А теперь, вишь, повеселел. Стало быть, нарыл. Или думает, что нарыл, — это, Андрей Николаич, для нас с тобой одинаково скверно: думающий, что нарыл, копает злее.

Векшина, который знал бы, спрашивать было не у кого: Векшин с лета растворился где-то в тыловых штабах, и письма туда шли месяцами.

Праздники кончились. Третьего января мне предстояло узнать, чем Аркадий Петрович собрался воевать против бумаги, которую год не мог взять ни приступом, ни подкопом.

Я убрал конверт в папку — туда, где лежали все его предшественники, — и папка закрылась уже с усилием.

А потом сел и до третьих склянок дописывал план джонкового коридора. Работа шла легко и зло: числа стояли по местам, тропы ложились на карту. Пусть спрашивают, откуда я знаю. Пока они спрашивают — крепость будет есть, стрелять и жить. С этой арифметикой я и уснул.

Глава 26

Джонки

Компрадора звали Ван, и торговался он так, что наш интендант после первого же часа вышел покурить с лицом человека, повидавшего шторм.

Ван держал в Чифу три лавки и десяток родни со своими джонками, брал золотом и расписками русского банка, к делу относился как к делу: война войной, а фрахт фрахтом. Торг шёл три часа, через толмача, за столом с чаем, к которому никто не притрагивался. Ван поднимал цену за ночной ход, за зимнюю воду, за военный груз, за молчание — отдельной строкой за каждое; интендант хватался за сердце; Ван пережидал сердце интенданта, разглядывая собственные ногти.

— Спросите его, — сказал я толмачу под конец, — отчего он вообще берётся. Японцы платят серебром и не торгуются.

Ван выслушал, посмотрел на меня — впервые за три часа прямо — и ответил длинно. Толмач перевёл коротко:

— Он говорит: японцы платят за то, чтобы джонок в море не было. А вы платите за то, чтобы джонки в море были. Он двадцать лет возит. Ему нравится, когда джонки в море есть.

На том и сговорились. Мне он на прощание сказал ещё одну фразу, которую я вспоминал потом всю зиму: «Море ничьё. По ничьему морю ходит тот, кто платит и молчит». За молчание бралась отдельная плата, и, забегая вперёд, скажу: молчание своё Ван держал честнее иных присяжных.

План коридора к концу года стоял на бумаге весь, кроме одного листа — маршрутного. Маршрут я в бумаги не отдал. В штабной экземпляр лег вместо него другой лист, похожий на правду до последней вешки, только точка ночного рандеву стояла на нём миль на восемь восточнее настоящей — у скал, где я не поставил бы и шлюпки.

Это была ловушка, и стыдиться её я не собирался. После ставровской обмолвки про Чифу я думал два дня и решил просто: если у чьих-то перьев выросли уши, пусть уши послушают то, что я для них написал. Настоящую точку знали трое: я, Огарёв и Гаврилов. Ни один из троих бумаг не писал.

Огарёв, посвящённый в оба листа, изучал фальшивый у меня в каюте, над разложенной картой, за час до выхода — водя по бумаге пальцем и шевеля губами от удовольствия.

— У скал