Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— … то будет ждать джонок там, где я не поставил бы и шлюпки. Ждать, мёрзнуть и записывать, что никто не пришёл. А твоя дозорная пара ходит той стороной каждую неделю — будет кому посмотреть, не завёлся ли у скал зритель.

— Заворачиваешь ты, Андрей Николаич, как приказной крючок. Это я хвалю, не подумай чего. — Он вернул бумагу и, помолчав, добавил о другом, но о том же: — Явку-то твою отменили, слыхал? До конца месяца. Кот у норы сел, хвостом накрылся.

— Откладывает тот, кто ждёт обоза, Пётр Ильич.

Лист под сургучом лежал в деле и ждал своего часа вместе с хозяином.

А в госпиталь я перед выходом отвёз свёрток — тот самый, с корпией и йодом. Полный, нетронутый, каким взял.

— Возвращаю, — сказал я. — По уговору.

Вера Алексеевна взвесила его в руке, как взвешивала когда-то табак. Полный свёрток — ноль раненых за месяц. Ноль. Вся арифметика месяца в одной бечёвке.

— Принято, — сказала она. — Уговор продлевается. Тот же свёрток, те же условия.

И протянула его обратно — взвесив ещё раз на ладони, будто за месяц он мог потяжелеть. Уже в дверях меня догнало:

— Лейтенант. Хины в городе нет — совсем, я спрашивала на трёх складах. Если ваши… торговые знакомства достанут хотя бы фунт — госпиталь спишет вам все грехи до Пасхи.

Хина стала первой строкой грузового списка.

* * *

Рандеву назначили на два часа пополуночи, в миле от китайского берега, где над водой стояла зимняя мгла — не туман, а дыхание остывающего моря.

Выходили порознь и загодя: «Смелый» — с вечера, дозорным порядком, мы — в полночь, буднично, как ходили каждую вторую ночь. С берега — а на гавань, полагал я теперь, смотрят всегда — всё это выглядело обычной дозорной скукой. За год блокады вдоль этих берегов джонок прошло без счёту; досматривать каждую не хватило бы никакого флота, и весь мой коридор стоял на этой простой усталой цифре. Не на скрытности — на обыденности.

Мы пришли первыми: «Сторожевой» и «Смелый», без огней, машины на самом малом. Ждали. Море лежало чёрное и гладкое, и в этой глади было слышно всё: плеск у форштевня, кашель в кулак на баке, скрип чьей-то кобуры. Полчаса. Час. Гаврилов трижды доставал часы и трижды убирал, не поглядев. Потом из мглы, без единого звука, выткались паруса.

Джонки шли гуськом, три штуки, как ходили тут сто и двести лет — что им война. На головной, на корме, тлела жаровня. У жаровни сидел шкипер — старик в ватном халате, с трубкой, с лицом, которому было всё равно, какой на дворе век. Ван стоял рядом и махнул нам рукавом — широко, как зазывала с крыльца: принимайте, мол, товар.

Перегрузка в открытом море зимой — работа, которую не пожелаешь врагу. Джонку и миноносец кладёт разной волной. Сходни пляшут. Тюки идут по рукам — пироксилин в промасленной бумаге, ящики с медикаментами, кули муки — из рук в руки, над чёрной щелью между бортами. Уронишь — море возьмёт без сдачи. Люди работали молча, на ощупь. Только счёт шёл над палубой, вполголоса, по-русски и по-китайски вперемежку: восемь… девять… десять.

Пальцы на морозе теряли чувствительность за четверть часа. Меняли людей повахтенно; сменившиеся совали руки под бушлаты, к телу, и становились в цепь снова. Китайцы работали в своих ватных рукавах без смен и без жалоб — привычные.

В четверть третьего Гаврилов тронул меня за рукав, и я кивнул: пора.

Справа, в двух десятках кабельтовых, мглу резал силуэт. Японский дозорный миноносец. Шёл экономическим ходом, с зюйда на норд, по своей дуге — по расписанию, которое я знал лучше собственного. Я ждал его с четверти второго: рандеву и было назначено ему в тень. Между его проходами не спрячешься — зато можно встать в его собственный след, в только что осмотренную им воду: дважды в одну ночь тут не смотрят. Так я считал, назначая точку. Теперь этому расчёту предстояла проверка натурой.

Я поднял руку. Палуба замерла. Тюк повис над водой между двумя парами рук и висел так, не шелохнувшись, всё время, что японец шёл мимо.

Машины наши молчали. Жаровня тлела. Парус висел. Старик у жаровни курил. Со стороны вся наша компания была тем, чем и должна была казаться: ночные рыбаки у своего берега, ветошь моря, не стоящая поворота головы. Рядом редко, по-нырятельски дышал Гаврилов. Кобура у него была расстёгнута. Много бы навоевала та кобура.

Японец прошёл, не повернув головы. Растворился в мгле на норде. Ещё минуту никто не двигался. Потом старик у жаровни выбил трубку о борт — стук прозвучал, как выстрел, — и цепь ожила. Расчёт выдержал проверку. Повторять её мне не хотелось бы никогда.

Выдохнули. Досчитали. Перегрузили две джонки из трёх, когда с третьей — концевой, с мукой — донесло короткий деревянный треск.

Её сносило течением всю стоянку — помалу, незаметно. Поставило скулой на подводный камень. Старик на той джонке даже не закричал: застучал по борту ладонью, часто, как в барабан. Джонка садилась скоро и косо.

«Смелый» подошёл первым. Работали баграми и концами, в четыре минуты: команда — на палубу, что успели ухватить из груза — туда же. Сняли четверых. Шкипер шёл последним и не шёл совсем, пока не передал на руки судовой фонарь и кошку в корзине; кошка орала на всё Жёлтое море, и никто не смел ей запретить.

А муку взяло море. Восемьдесят кулей. Белое облако расходилось по тёмной воде — месячный хлеб роты. Я уже прикидывал, что скажу интенданту и сколько нынче стоит в крепости фунт.

— Не казнись, — сказал Огарёв через рупор, вполсилы, только мне. — Первый рейс, и людей не отдали. По зиме это — прибыль.

Спасённый старик тем временем перебрался на джонку Вана, сел у чужой жаровни, принял от кого-то трубку и закурил так, будто пересаживался с утонувшего судна на новое двадцатый раз в жизни. Может, и двадцатый. Кошка в корзине замолчала — узнала жаровню.

Ван на головной джонке поцокал языком и сказал сквозь толмача буднично: море взяло долю; кто возит ночами — у того море в доле. Расчёт за рейс он принял тут же, на воде: пересчитал полуимпериалы дважды, один попробовал на зуб и, поймав мой взгляд, не смутился нимало.