Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— У норы, выходит, кот сидит, а мышь-то у него за спиной ходит. — Он вернул лист. — Ты им это в лицо понесёшь?

— В лицо. Другого случая собрать их всех за одним столом у меня не будет.

Резолюции Макарова — «Делайте. Доложить стрельбой» и вторая, свежая, о коридоре — лежали у меня в папке заверенными копиями. Щит из двух листов. Не бог весть какая броня, но и я шёл не обороняться.

Оставалась книжица. Главный мой козырь лежал в несгораемом шкафу у командующего, и командующий сказал о нём ясно: в комиссию не давать. Совсем. Накануне явки я испросил десять минут. Макаров принял меня между двумя докладами: на столе горела лампа под зелёным колпаком, стыл недопитый чай, а книжица в клеёнке уже лежала у чернильницы — он достал её до моего прихода и, пока мы говорили, держал на ней ладонь.

— Помню, что говорил, — Макаров не дал мне договорить. — И повторю. Пущу её по рукам комиссии — к вечеру о посте на сопке будет знать весь Артур, а через неделю и те, кто этот пост ставил. Они сменят манеру, и Черных будет год искать новую. Улики я вам не дам.

— Улика мне не нужна, ваше превосходительство. Нужно право на одну фразу: первая запись наблюдателя сделана за сутки до первого рейса. Без книжицы. Без поста. Дата — и всё.

Макаров с полминуты смотрел на меня из-под тяжёлых век, и я почти слышал, как он взвешивает то же, что взвешивал я три вечера: цену фразы против цены молчания.

— Фразу — даю, — сказал он. — Одну. Источник — «имел случай ознакомиться», и ни словом больше, хоть на дыбу. И вот что, лейтенант. Когда скажете — не на председателя глядите. По зале. Такие фразы кто-нибудь в зале всегда глотает криво. По тому, кто подавится, и увидите.

Комиссия заседала в том же штабном флигеле, только зала была другая — просторнее, холоднее, со столом на шестерых. Из шестерых я знал троих: председателя — грузного генерал-майора по адмиралтейству, из тех, кто дослуживает; артиллерийского полковника с лицом умного и уставшего человека; и Ставрова. Аркадий Петрович сидел сбоку, у бумаг, на месте докладчика, и перед ним лежало дело. Толстое. С закладками. С сургучом на вшитом конверте.

Письмоводитель — узкоплечий чиновник в вицмундире, тот самый, что мёрз у меня на приёмке с описью, — точил карандаши.

* * *

Начали с гладкого. Присяга, формальности, одиннадцать знакомых вопросов — я отвечал на них третий год и отвечал ровно. Комиссия скучала. Ставров ждал. Я видел, как он ждёт: не торопя, подбирая паузу, как подбирают волну под выстрел.

На двенадцатом вопросе он поднялся и попросил у председателя разрешения приобщить документ.

Сургуч хрустнул под ножом. Из конверта вышел лист — серый, нештабной, с печатью таможенного поста в Чифу и переводом, подшитым рядом. Расписка торгового дома «Ван и сыновья»: принято от русского морского офицера золотом и обязательствами банка — за доставку в течение зимы муки, медикаментов и «прочего снабжения по особому списку». Дата — двадцать седьмое декабря. За четверо суток до того, как полный план коридора лёг на стол командующего.

Вот, стало быть, чего комиссия ждала месяц: бумага шла из Чифу.

— Комиссия обращает внимание на два обстоятельства, — сказал Ставров, не повышая голоса; он вообще был нынче тих, как хирург. — Первое: офицер флота вступил в торговые сношения с территорией, занятой неприятельскими интересами, частным порядком, до всякого приказа. Второе, существенное: список закупок составлен до того, как интендантство доложило о нехватках. Лейтенант снова знал заранее — на этот раз, что у крепости кончится. Комиссия желала бы услышать: откуда?

Зала перестала скучать. Председатель надел очки.

Удар был хорош. Тетрадь Векшина он оставил в покое. Бил в свежее, в живое, в коридор. И самое скверное — наполовину он бил правдой: с Ваном я сговаривался загодя, до бумаг, потому что джонки не ждут резолюций.

— Отвечаю по порядку, — сказал я. — Замысел коридора изложен мною командующему флотом в сочельник, двадцать четвёртого декабря, и в тот же день принят штабом: докладная записка с входящим номером — при мне, заверенная копия, прошу приобщить. Тогда же командующий словесно приказал держать замысел под парами. Первый рубль торговому дому уплачен три дня спустя, двадцать седьмого. Комиссии остаётся сличить числа.

Копия пошла по рукам. Полковник читал долго, генерал — быстро; Ставров не читал вовсе: даты он знал не хуже меня. Он знал их — и всё-таки пошёл, и это следовало запомнить.

— Что до второго обстоятельства, — продолжал я, — то знание о нехватках не требует пророчеств. Требует арифметики: расход снарядов известен по стрельбам, расход муки — по числу едоков. Я делил одно на другое.

— И часто вы так… делите? — спросил артиллерийский полковник. Спросил без подвоха, с усталым любопытством человека, которому самому вечно не хватает снарядов.

— Каждое утро, господин полковник. Хотел бы перестать — обстоятельства не позволяют. Но, господа, раз уж комиссия занялась вопросом, кто и что знает заранее, — прошу приобщить и мой документ.

Я положил на стол таблицу. Два столбца, липнущие друг к другу.

— Здесь даты движения бумаг по делам снабжения — и даты японских действий против коридора. Прошу комиссию убедиться: неприятель узнаёт о наших перевозках через два-три дня после того, как о них узнаёт делопроизводство. Не раньше, господа. И не позже.

Я говорил — а глядел, как было велено, по зале. И потому увидел.

— Первая запись японского наблюдательного поста — я имел случай ознакомиться — сделана за сутки до первого рейса. О рейсе в тот день не знал ещё и экипаж. Знали — бумаги.

Перо письмоводителя остановилось. На полслове, на «имел случай»; остановилось — и пошло опять, слишком ровно, как идёт рука, которой приказали не дрожать. Я досказал — и до конца фразы смотрел уже только на это перо:

— Утечка сидит не на кораблях и не в штабе флота. Она сидит в том учреждении, через которое эти бумаги проходят все до единой. — Я выдержал паузу по-ставровски, волной. — В этом.

Артиллерийский полковник медленно повернул голову к Ставрову. Генерал-председатель снял очки, и было слышно, как дужка стукнула о сукно. Перо скрипело, единственное на всю залу, — писало, писало, писало.

Ставров сидел неподвижно. Я смотрел на него