Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Посты Черных доносили голосом, через посыльных — со свистом, с двумя котелками чая на обратную дорогу: чужих нет, следы старые, сидим. В посыльные Черных отрядил самых быстроногих, но ноге от Крестовой горы до пристани — час с четвертью, а ночью и все два; я выпросил у порта ящик сигнальных ракет, свёз на посты сам и уговор положил простой, чтобы заучил каждый: красная — дымы в море, две красных — дымы идут к проходу. Черных принял ящик, как принимают хороший топор: без благодарности, взвесив в руке. Спросил только, будет ли отдача в плечо. Отдачи в плечо у ракеты нет, но врать ему я не стал: сказал, что главная отдача придёт с рейда, ответным огнём, и чтобы после пуска пост сразу менял лёжку. Это он понял без перевода. Наблюдателя, ушедшего с сопки в январе, никто не сменил. Я ждал этой тишины два месяца, а дождавшись — не обрадовался. Человек, ставивший эти мины, не мог не понимать, что ослеп. Понимал — и всё-таки тратил их на пустые плёсы, ночь за ночью, будто ему было важно, чтобы работа шла.

Так не экономят. Так шумят, чтобы не слышно было другого.

Макаров выслушал меня во вторник, на «Петропавловске», расхаживая от стола к иллюминатору.

— Ослепший зверь, Андрей Николаевич, опаснее зрячего. Зрячий бережёт лапу. Этот будет бить наугад, но всей тушей. — Он остановился. — Чего бы вы боялись на его месте?

— Весны, ваше превосходительство. Ему нужно, чтобы к весне нас тут не было. Или чтобы мы отсюда не вышли.

— Вот и я об этом думаю четвёртую неделю. — Он посмотрел на карту рейда, где чернильные точки наших тралений сходились к проходу, к узкому горлу между Тигровым и Золотой горой. — Выходит, ждём большого. Дежурство у горла я удваиваю с завтрашней ночи: канонерка и пара ваших миноносцев на внешнем, под парами, при полном боевом освещении по первому требованию. А вы пока сделайте так, чтобы бить наугад ему было ещё и не по чему.

Створные вешки тральной разметки мы переставили за две ночи, на шлюпках, без огней, обжигая ладони о мокрые шесты и обивая намёрзшую корку у старых гнёзд. Старая линия — та, что месяц назад читалась с сопки, та, что уходила в копиях через менялу в море, — осталась стоять для виду: голые шесты над серой водой, ровные, честные, убедительные, как всё, что предназначено для чужих глаз. Новая легла в стороне, без единой вешки — по береговым створам, по трубе завода и седловине Золотой горы, — и знали её десять человек, из которых девять не умели писать.

* * *

Большое пришло через две недели, в самую тёмную ночь месяца.

Ракета с Крестовой горы встала над заливом в исходе второго часа — красная, с перегибом на ветру. За ней вторая. Пост Черных увидел их раньше прожекторов. Раньше дежурной канонерки. Раньше всех: старые пароходы шли на изношенных котлах, и над трубами у них сыпало искрой — по этим искрам сопка и взяла шесть точек на зюйд-осте, ходом к проходу. Два месяца назад об этом доложил бы луч — когда чужой форштевень уже резал бы рейд. Теперь первым сказал берег.

На «Сторожевом» сыграли тревогу. Я выскочил на мостик в наброшенной на плечи шинели; ночь стояла глухая, беззвёздная, ветер резал мокрым. Луч с Электрического утёса уже щупал воду — длинный, белый, с той механической терпеливостью, от которой у меня и на своём мостике холодело под шинелью. Второй луч пошёл с Тигрового. В перекрестье выплыл пароход.

Старый, грузный, труба сбита набок ещё чьим-то давним снарядом. Он не таился и не отворачивал. Он шёл прямо, тяжело, всем корпусом, осев по самые клюзы, — камень, цемент, балласт до самых горловин. За ним из темноты выступили ещё два таких же, и дальше, на пределе луча, — дымы миноносцев прикрытия.

Четвёртый раз. Трижды они пробовали закупорить нам горло в прошлом году — и трижды устлали пароходами внешний рейд. Теперь пришли снова — без луны, после месяца тишины. Пробка. Если хоть два корпуса лягут поперёк прохода, эскадра останется запертой в гавани до водолазных работ — на месяц, на два. На всю весну.

Дальше всё пошло быстро и громко.

Батареи открыли огонь почти разом — Электрический утёс, Золотая гора, Тигровый. По чёрной воде заплясали столбы. Дежурная канонерка била с рейда в упор, не жалея стволов. Головной брандер принял два попадания в скулу, окутался паром — и продолжал идти. Так устроен пароход с камнем: убить его трудно, он уже мёртвый. Его можно только уронить раньше времени.

— Отряду — малый, торпедные аппараты к выстрелу, — сказал я. — Бить по головному. Огарёв — второго.

«Смелый» отвалил от борта первым, за ним «Сторожевой». Мы шли наперерез, вдоль кромки старого фарватера. По надстройке щёлкнуло. Ещё раз. Миноносцы прикрытия пристрелялись издали. Вода встала стеной у самого борта и обрушилась на мостик — этот снаряд был свой, с Золотой горы: батареям сверху не разобрать в этой каше, где чьи. Рулевой ругнулся одним словом — я его от него за год не слышал. Луч с Тигрового мазнул по нам, ослепил до красных кругов; секунду я вёл по памяти, потом луч ушёл вперёд и лёг на головного.

Головной вырастал. Гремела изношенная машина. Звенело под попаданиями железо. На мостике его кто-то стоял. Я видел этого человека в белом огне прожектора: без фуражки, руки на поручне, лицо поднято к лучу. Он тоже пришёл доложиться до конца.

— Пли.

Торпеда ушла с шипением, вода у борта вспухла. Взрыв поднял головному полубак; он клюнул, повалился скулой, посыпался камень из развороченного трюма — и всё-таки полз ещё, уже боком, уже мёртвым весом. Второго взял Огарёв — чисто, под мостик. «Смелый» тут же сам пропал в накрытиях: миноносцы прикрытия перенесли огонь на него, мстя за своего. Вынырнул он с пробитой трубой, в парах, но своим ходом и на прежнем курсе — Огарёва такими вещами было не разубедить. Третий брандер, не дожидаясь торпеды, рванул подрывные патроны сам и лёг там, где застигло.

Одного я боялся всю эту канонаду — так, что сводило скулы: что какой-нибудь из них, подбитый и ослепший, рыскнёт с чужого створа вправо, на живую воду. Умирающему пароходу всё равно, где лечь; ему хватило бы шального кабельтова, чтобы сделать