Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Не рыскнул ни один. Они ложились вдоль одной линии, ровной, старательной, выверенной, — вдоль старого створа, вдоль голых шестов, которые мы оставили для чужих глаз. Все три, и четвёртый, что выполз из темноты позже и получил своё от батарей. Их лоцманская работа была безупречна — по карте месячной давности. Они шли по створу, которого больше не было, и умирали пароход за пароходом на пустом плёсе, в полумиле от настоящего фарватера, — и только на четвёртом страх начал меня отпускать, по пароходу за раз.

Пятый отпустить не дал. Разглядев в свету, что творится с передними, он положил руль на борт и попробовал уйти. Ему не дали батареи. Накрытие легло по мостику. Пароход рыскнул, потерял ход, стал валиться. Его несло течением — тяжёлого, слепого, уже ничьего — несло вправо, к живой воде, и сделать с этим было уже ничего нельзя. Где он лёг, в темноте было не разобрать. Шестой исчез — то ли отвернул, то ли он мне померещился со страху; врать не стану.

К четырём утра всё кончилось. С воды снимали чужие шлюпки — гребцы бросали вёсла, едва свет находил их. Подобранных отпаивали кипятком у камбузов; двое, наглотавшиеся ледяной воды, к полудню умерли, и хоронить их выпало тем же матросам, что ночью по ним стреляли. Миноносцы прикрытия постреляли издали и ушли, не приняв боя. На рейде, вдоль брошенной линии старых вешек, чернели пять остовов, и волна уже обсасывала их, прикидывая, как будет разбирать по железке.

* * *

Рассвет пришёл серый, стылый. Я обходил остовы на катере, со штурманом и промерным лотом; лотовый выпевал глубины, и от его голоса, от плеска мокрого линя всё утро отдавало буднями — будто ночи не было вовсе, а была всегдашняя гидрографическая скука.

Четыре корпуса легли безнадёжно мимо — лучшая в мире исполнительность, у которой месяц как отняли глаза. Пятый испортил утро. Тот единственный, что дрогнул и сломал строй, — и уронили его к фарватеру мы сами: накрытие, разбившее ему мостик, отдало корпус течению, и корма легла в полутора кабельтовых от кромки настоящего фарватера. До пробки он не дотянул, но горло стеснил: большим кораблям в малую воду теперь ползти мимо него самым малым, по одному, с промером впереди. Месяц водолазных и подрывных работ, если без штормов.

У пристани меня перехватил Черных — спустился с поста сам, впервые за два месяца, обмороженный до кирпичного цвета, с заиндевелой бородой. Доложил, как рубят: искры над водой взяли в первом часу, на глаз — вёрст пятнадцать; ракеты пустили по уговору, обе; лёжку сменили, ответный огонь лёг по старой, никого не задело. Помолчал и добавил единственное, что позволил себе за всю зиму сверх дела:

— Досиделись, стало быть.

— Досиделись, Матвей Кузьмич. С меня — тёплые полушубки на все посты и чего сами попросите.

— Ракет, — сказал Черных. — Хорошая вещь. Громкая.

Пленных было тридцать восемь, все с головного и второго. Человека, что стоял под лучом на мостике головного — без фуражки, с поднятым лицом, — среди снятых с воды не было. Старший из пленных — механик с обожжёнными руками — на вопросы отвечал поклоном и молчанием, а по-русски знал одно слово, и слово это было «Кронштадт». Куда он его вёз всю жизнь и зачем — осталось при нём.

Огарёв на обратном ходу был непривычно тих, только у самого борта «Сторожевого» проговорил, глядя на остовы:

— По вешкам шли. По нашим. Как по нотам.

Ответа у меня не нашлось. Мы оба смотрели на остовы, пока на «Петропавловске» не взлетели флажки семафора: меня требовали с докладом.

Макаров принял на юте, в шинели, спиной к ветру. Слушал не перебивая; раз только, когда я дошёл до старого створа и пустого плёса, коротко глянул из-под башлыка — и борода его шевельнулась, как от ветра, которого не было.

— Потери?

— Убитых нет. На «Смелом» двое посечены осколками, легко, и пробита труба — заварят у стенки за трое суток. Расход торпед — две, обе в цель.

— Стрельбой, стало быть, и доложили. — Он повернулся к рейду, где над пятым остовом уже суетилась пара наших катеров с промерными линями. — Пятый мне не нравится.

— Мне тоже, ваше превосходительство. Начнём подрывные, как позволит волна. К середине марта горло будет чистым.

— К середине марта… — Макаров повторил это без вопроса, на вкус, как пробуют воду за бортом. Помолчал. — Скажите мне другое, Андрей Николаевич. Вы человек, который любит спрашивать «зачем». Вот и спросите: зачем адмиралу, который полгода душит нас блокадой издали, экономно, чужими минами, — зачем ему вдруг шесть пароходов, команды охотников и вся эта ночь? Пробка — трата отчаянная. Её ставят не от силы.

Я смотрел туда же, куда он, — на серую воду, на остовы, на горло прохода между Тигровым и Золотой горой.

— Пробку ставят тому, кого хотят запереть, — сказал я. — Запирают, когда уходят сами. Он собрался снять часть сил с блокады. И не хочет, чтобы мы шли следом.

— Вот, — сказал Макаров. — Вопрос остаётся один: куда ему понадобилось уводить флот посреди зимы. И у меня, лейтенант, есть на этот счёт ровно одна догадка, и она мне не нравится сильнее пятого парохода. — Он запахнул шинель и пошёл к трапу, бросив через плечо, уже на ходу: — Узнайте мне, куда собрался Того. Раньше, чем он соберётся.

Катер у трапа уже держал пары, и поручни его были белы от намёрзшей за ночь изморози.

Глава 30

Мукденское эхо

Газеты из Чифу пахли рыбой и трюмом.

Их возили джонки — вперемешку с мукой, хиной и патронами к охотничьим ружьям, — и в штабе крепости английские и китайские листки двухнедельной давности зачитывали до дыр, до бахромы на сгибах. В двадцатых числах февраля вся эта бахрома говорила об одном. На севере, у Мукдена, сошлись армии — такие, каких эта война ещё не видела. Триста тысяч у Куропаткина, без малого двести у Оямы — цифры называл штабной переводчик, водя пальцем по колонке «Норт Чайна Дейли ньюс», и голос у него на этих цифрах становился тонким, как у человека, читающего чужую телеграмму о собственном доме.

Крепость слушала север так, как слушают за стеной чужую тяжёлую работу. В экипажах спорили до хрипоты; на