Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Шагов пять она молчала. Ручей позади нас звенел у ног китайчат.

— Худо, — повторила она. — Это вы хорошо сказали, Андрей Николаевич. Без порядка у вас выходит лучше… — Она остановилась. Повернулась. Посмотрела мне в лицо — прямо, снизу вверх — и заговорила быстрее, чем говорила при мне когда-либо, на середине сбившись с дыхания, как сбиваются на подъёме: — Я это загадала ещё на Рождество. У ёлки. Вслух не говорила — сама же и запретила, помните? Вот и носила молча, третий месяц. Думала уже: до того досчитается со своими минами, что так и будем — я с загаданным, он с подступами.

— Это «да»?

— Это «давно да». — Она забрала у меня одну корзину, лёгкую, будто ей стало неловко идти пустой. — Два условия. Венчаться — когда снимут блокаду. Не хочу, чтобы вы стояли под венцом, как под парами, и глядели на часы. И второе: госпиталь я не оставлю. Жена лейтенанта Маринина будет штопать раненых, а не наволочки. Если вам нужна другая жена — откажитесь сейчас, я переживу.

— Не переживёте.

— Не переживу, — согласилась она ровно. — Но предложить была обязана.

Мы пошли дальше. Корзина в её руке покачивалась в такт шагу, и звякало теперь с её стороны — легко, как бубенец.

Дальше мы шли, как будто были женаты лет десять и обсуждали переезд. Жить она останется при госпитале, пока осада: положено, удобно, и «нечего вам с квартирой возиться, когда у вас отряд»; загадывать дальше блокады она отказалась наотрез, и я узнал этот отказ — сам так же не загадывал дальше следующего выхода в море. Про кольца заговорила она же, деловито: в Артуре их не достать — ювелир уехал в Чифу ещё осенью, а те, что по лавкам, «с камушками, купеческие, стыдно смотреть». Я сказал, что машинный содержатель «Сторожевого» точит из латунной гильзы такие кольца, что кронштадтские мастера заплакали бы, и для командира сточит с особым тщанием. Вера Алексеевна подумала и постановила: из гильзы — правильно. Честно: какое время, такие и кольца.

У госпитальных ворот она вернула мне корзину, оправила косынку и вошла в свой обычный ровный голос, как входят в форму:

— К четырём у меня перевязки. Приходите в воскресенье, Андрей Николаевич. Скажем всем разом — и пусть попробуют удивиться.

* * *

Рапорт о разрешении вступить в первый законный брак я подал командующему лично — так полагалось и так хотелось.

Макаров прочёл бумагу от начала до конца, что при его манере глотать документы означало высшую степень внимания. Потом снял очки и стал протирать их, глядя мимо меня, в переборку.

— Корелина. Госпитальная? — И, не дожидаясь: — Знаю. Осенью писал на неё представление к медали. Твёрдая рука. — Очки вернулись на место. — Смеяться она умеет, лейтенант? Не улыбаться — смеяться?

Я подумал про «давно да» и ответил, что умеет, только пленных не берёт.

— Это хорошо, — сказал Макаров серьёзно и объяснять не стал. — Реверса с вас не причитается — из реверсных лет вы вышли. Отзыв о пристойности брака положено бы собирать с общества офицеров по форме — так я скажу вам его вперёд: на эту сестру милосердия в крепости молятся три сотни нижних чинов и половина собрания. Пристойнее партий не бывает. Одно прибавлю, Андрей Николаевич: не откладывайте радость в долгий ящик. Долгих ящиков у нас с вами в ближайший месяц не предвидится. — И подписал разрешение размашисто, как подписывал боевые приказы.

Радость я откладывать и не собирался: до воскресенья оставалось три дня.

В канцелярии, пока писарь вносил разрешение в исходящую книгу, я стоял у конторки и испытывал странное. За эту зиму моё имя вычеркнули из наставлений, из представлений, из дела — отовсюду, куда его успела вписать война. Первой бумагой, вернувшей его на место, оказалась эта. Лучшей я бы и не выбрал.

В воскресенье в кают-компании «Сторожевого» был чай с ромом и совершенно не удавшийся заговор изумления: пока я собирался с духом, Огарёв встал и объявил, что пьёт за здоровье Веры Алексеевны Марининой — «в недалёком, даст бог, будущем», — и по лицам стало ясно, что новость обошла отряд ещё в пятницу, через машинного содержателя, у которого заказали кольца. Изумляться собравшиеся не стали и пробовать не сочли нужным: в отряде, где о каждом выходе в море команда узнаёт раньше штаба, тайна помолвки продержалась ту четверть часа, что шла от пирса до мастерской гильза. Смеялись долго. Вера Алексеевна поднялась отвечать, обвела глазами кают-компанию — тесную, начищенную, с чужими семейными карточками над диваном — и сказала без всякой торжественности: за зиму она перевязала половину присутствующих и надеется впредь видеть господ офицеров у себя как можно реже. Тост единогласно признали лучшим за войну. Крутиков от команды поднёс «свадебный трал» — игрушечный, с ладонь, сплетённый из линя и латуни, «чтобы семейная дорога была протралена». Вера Алексеевна приняла его обеими руками и до самых ворот так и не переложила в одну. С морской батареи посыльный принёс записку от Рощина — три слова карандашом, без подписи: «Совет. Любовь. Прикрою».

Провожая её к госпиталю, я по служилой привычке поискал было своему состоянию оправданий в обстоятельствах — оттепель, воскресенье, чай с ромом — и бросил. Рядом шла женщина с игрушечным тралом в руках. Других обстоятельств не требовалось.

У ограды она остановилась и посмотрела на меня тем взглядом, которым читала меня быстрее, чем я докладывал. Смотрела недолго.

— Ступайте, — сказала она. — У вас со вчерашнего вечера лицо человека, которому принесли работу. Большую.

Работу мне действительно принесли. В пятницу посты Черных сняли с перевала японского гонца — при нём, в бамбуковом пенале, шла на юг сводка наших дозоров за неделю: часы смен, маршруты, число вымпелов, всё той же убористой рукой, что вела когда-то книжицу на сопке. А сегодня утром дозорный «Смелого» впервые с осени видел на норд-осте дымы в три трубы: к Эллиотам, на старую якорную стоянку, возвращались большие корабли.

Того выкладывал карты. Все разом.

Глава 32

Прореха

Седьмого марта море опустело.

Ван ошибся на сутки в нашу пользу: последняя джонка с мукой прошла тропой шестого, к вечеру. Седьмого не пришла ни одна. Восьмого — ни одной. Горизонт, весь февраль рябивший бурыми парусами, стоял чистый, выметенный, и эта чистота была