Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Пропали не только джонки. Пропали рыбаки — те вечные, вросшие в отмели сампаны, которых не разогнала за войну ни одна канонада. Море у Квантуна знало что-то такое, чего ему знать не полагалось, и держалось от нас подальше — как собаки уходят из деревни перед землетрясением.

Толмач, посланный на последней джонке, вернулся с ней же — и ни с чем. Лавка Вана стояла заперта: чисто выметена, со снятой вывеской, ни разгрома, ни печати на дверях. Соседи-торговцы отводили глаза и вспоминали разом забытый русский язык. Один только старик-меняла с угла, бравший у толмача серебро десять лет, шепнул на прощание, что господин Ван с сыновьями отбыл в глубь страны, к родне жены, третьего дня и ночью, а больше не сказал ничего, и толмач не стал спрашивать: в Чифу теперь и вопросы имели цену. Куда на самом деле девался Ван со счётами — не знал никто. Странное дело: об этом человеке, с которым мы за три месяца не сказали напрямую и двух слов, я тревожился, как о своём унтере, оставленном на чужом берегу. Задаток за апрельскую муку остался при нём — я загадал, чтобы после войны нашлось кому вернуть долг.

Девятого Макаров выслал на норд-ост разведку: «Аскольд», «Новик» и мой отряд при них. Ходили дерзко, к самым Эллиотам, под вечернее солнце, которое било японцам в глаза, а нам красило горизонт как по заказу. И насмотрелись досыта.

Рейд Эллиотов был полон. За островами, в дрожащем весеннем мареве, стояло всё, что Того берёг и чинил всю зиму: четыре широких башенных силуэта — «Микаса», отглаженный после сентябрьских пробоин, и с ним три его брата по линии, — и оба «итальянца» с их горбатыми казематами, и за ними частокол мачт помельче, десятка на четыре вымпелов. Транспорты, угольщики, буксиры, плавучие мастерские. Целый плавучий город, которого здесь не было ещё месяц назад.

— Все дома, — сказал рядом Огарёв. Он смотрел в свою трубу, и голос у него был домашний, почти довольный — будто он с утра ждал гостей и наконец услышал колокольчик. — И большие, и оба урода генуэзских. Вон тот, второй справа, — чиненый: полоса по каземату свежая… Богато живут.

С «Аскольда» отмигали: «отход». Японские дозорные крейсера уже разворачивались на нас, и задерживаться было незачем — всё, за чем ходили, мы увезли в головах.

Я смотрел в трубу до последнего и думал о другом. Три лёжки на наших сопках писали свои столбцы не для миноносцев-ночников и не для минёров. Такой сбор — весь наш рейд, все дозоры, все выходы, час за часом — нужен одному: штабу, который кладёт на карту большую операцию. Лёжки писали для этого рейда. Для этого города на воде.

Вот для кого они пишут — понял я. И значит, снимать их нельзя. Им надо отвечать.

Подсказать, что будет дальше, мне было неоткуда. Та война, которую я когда-то выучил по чужим разборам, сюда не дотягивалась: в ней не было ни живой артурской эскадры в марте, ни такого сбора у Эллиотов, ни этой тихой скупки всего, что держится на плаву. Дальше шла война, которую никто ещё не описал, — и оба её автора сейчас читали друг друга: он — мой рейд, я — его рейдовое многолюдье, и каждый гадал, сколько из прочитанного ему нарочно показали.

На отходе японские дозорные крейсера положили нам вдогон десяток залпов — недолётами, для порядка, без злости: отогнали и вернулись к своим. Им было не до нас. У них шла погрузка.

* * *

Замысел я доложил командующему десятого, в две минуты, без бумаги — бумаг в этом деле не полагалось вовсе.

Лёжки видят то, что им показывают. Покажем им прореху. Сводку из перехваченного пенала я знал наизусть — по её же графам и рисовал расписание: пусть новые столбцы лягут в старые графы, как родные. С одиннадцатого дозоры пойдут по новому расписанию — честному, аккуратному, читаемому с сопки на раз: и в этом расписании, если класть его столбцы на карту три ночи подряд, сама собой проступит дыра. Тёмное окно у брошенного старого створа, между сменами дозоров, два часа шириной. Приглашение. А под приглашением, на дне, — минный мешок: всё, что мы с Крутиковым успели насеять у мёртвой линии за февраль, банка к банке.

Труднее всего оказалось не нарисовать прореху — убедить своих ходить мимо неё, как ходят мимо дыры в заборе: не коситься, не подтягиваться ближе, не менять хода. Командирам дозоров я объяснял лично, по одному, без бумаги. Огарёв выслушал, поскрёб подбородок и высказался за всех:

— Тошное дело, командир, — ходить по вранью, как по ниточке. Ну да ладно. Ради такого дела походим и по ниточке.

Три ночи дозоры ходили, как было нарисовано. Три ночи лёжки — я знал это, не видя, — клали наши огни и наши часы в свои столбцы, и столбцы сходились в дыру.

Макаров слушал меня на ходу — он в тот день обходил отряд на катере, смотрел погрузку торпед, и доклад мой уложился между «Смелым» и угольной баржей. Он не перебил ни разу. Не обернулся. Смотрел, как на «Смелом» заводят на борт торпеду — медленно, бережно, на талях, как большую рыбину, — и по лицу его было не прочесть ничего, кроме того, что торпеда ему нравится.

— Расписание нарисуйте сами, — сказал он, не оборачиваясь. — У вас на бумаге враньё выходит убедительнее, чем у моего штаба правда.

У трапа, уже взявшись за поручень, он прибавил одно слово:

— Добро.

В тот же вечер машинный содержатель принёс мне свёрток размером с два напёрстка. Кольца вышли тонкие, ровные, тёплого латунного света; на внутренней стороне меньшего он, не спросясь, выбил крошечный якорёк. Я завернул их обратно в ветошь и убрал в каюте в ящик стола, к письмам. Носить их было ещё не время — и не под перчаткой же.

Одиннадцатого дозоры пошли по новому расписанию. Прореха раскрылась — честная, аккуратная, два часа тёмной воды.

Ждать пришлось недолго.

* * *

В ночь на двенадцатое пост на Крестовой дал две красных.

Вторая ещё догорала, косо снося под ветер к весту, и красный свет держался на низких облаках дольше, чем на воде, — а я уже