Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

И следом, отдельной строкой, адресом на весь рейд: «Миноносцам Маринина — головными. Эскадре следовать их движениям».

Я перечитал приказ дважды. Объявлять по «Сторожевому» ничего не понадобилось — люди прочли его с тех же облаков; внизу боцман сказал кому-то вполголоса и без единого крепкого слова, что было у него признаком крайней серьёзности: «Ну, робя. За нами эскадра пойдёт». Больше об этом на лодке не говорили. Потом стало не до слов вовсе.

Мы приняли эскадру у горла в полной темноте; догорающий заградитель светил нам в спину. «Сторожевой» — головным. За мной, в кильватер, на дистанции полутора кабельтовых, двинулась стена: «Петропавловск» под флагом командующего, за ним остальные, шесть башенных громад, каждая из которых могла раздавить нас, не заметив. Макаров шёл в моей кильватерной струе. Вся оставшаяся у России сила на этом море шла по моей воде — по дороге, которую мы всю зиму тралили, минировали, перевязывали и стерегли, — и каждый штурман на каждом мостике вёл прокладку по точкам, которые я передал вечером на кальке.

Шли самым малым, узлов на пять — быстрее эта дорога не пускала. Мартовский ветер нёс с моря мокрую крупу; леер под рукой оброс ледяной коркой, и пальцы её уже не чувствовали — только держались. Повороты я объявлял вполголоса, штурман дублировал их на кормовой огонь — единственный, замытый до щели, видимый только строго с норда, только следующему в колонне.

Беда пришла на втором повороте, у сдвоенных банок. Отлив тянул сильнее, чем я заложил в прокладку, — я почуял это поясницей раньше, чем умом: по тому, как «Сторожевой» пошёл боком, скулой вперёд. Нас сносило на банки; а за мной, слепо доверяясь моему кормовому огню, тем же курсом валилась вся колонна. Дать поворот раньше срока — сойти с прокладки, которую переписывали шесть штурманов, увести их в непромеренную воду. Держать пеленг по кальке — посадить головных на банку, которую я сам же и ставил. Секунды на это не было. Была половина секунды.

— Право десять, — сказал я рулевому. И громче, в трубу, для кормового огня: — Поворот. Раньше срока.

Штурман вскинулся: по кальке было не так. Объяснять я не стал — объяснять было нечем, кроме скулы «Сторожевого», которую я чуял поясницей. За кормой, в темноте, я услышал, как «Петропавловск» перекладывает руль — не увидел: услышал, по изменившемуся голосу его винтов. И на этот раз голос машин я не отбросил — взял в расчёт, весь, до последней ноты. Флагман повторил мой поворот слепо, доверяя не кальке, а мне. Сдвоенные банки прошли по левому борту, там, где им теперь и полагалось быть; я слышал, как об них плещет, — в двух саженях, не больше.

Дорога держала. Я держал дорогу. За моей кормой шла вся оставшаяся у России сила на этом море, и любая моя ошибка в счислении множилась на шесть броненосцев, — а я вёл её на слух, на поясницу, на пуговицу от перчатки, которую всё это время гонял за щекой, чтобы во рту не пересыхало.

К четырём эскадра стояла на внешнем рейде, в строю, под прикрытием берега и уцелевшего мешка, с разведёнными парами. Я снял фуражку вытереть лоб — и только тут заметил, что мокрый насквозь, будто из бани, в мартовскую ночь. Ошибки не случилось. Впервые за войну эскадра вышла ночью — вся, без потери, готовая к дневному бою; а я стоял на мостике, выжатый досуха, и не сразу смог разжать пальцы на поручне. С сопок за выходом смотрели посты: до рассвета с Крестовой одно за другим пришли два донесения, оба в одно слово — «чисто». Берег провожал море.

Серый рассвет показал нам Того.

Главные силы стояли мористее, вне выстрела: четыре броненосца, «итальянцы», крейсера — всё, что он собирал у Эллиотов для этого утра. По его расписанию здесь, у горла, его должны были встречать запертая эскадра и свежее минное поле. Его встречали: эскадра в строю на чистой воде, берег с пристрелянными секторами и ночь, стоившая ему пяти истребителей и трёх заградителей.

Он смотрел на это часа полтора. Мы видели его дымы и мачты; сигнальщики читали его переговоры — частые, короткие. Эскадра стояла и молчала. Стрелять первым с такой дистанции не имело смысла никому, а сокращать её Того не стал: между ним и нами лежала вода, которой он не знал, — после этой ночи он не знал уже никакой здешней воды. Каждая сажень могла оказаться нашей.

Потом дымы сгустились, вытянулись — и пошли на зюйд-ост, к дому.

Карту, которую он копил всю зиму, он выложил этой ночью — и она легла не так, как он её клал. Теперь ему предстояло считаться с новым утром: где-то за полмира, у Мадагаскара, стояла под парами вторая половина нашей силы, и время на этом море работало уже не на него.

* * *

Днём считали и чинили.

Мы потеряли «Разящий» и восьмерых с него; на «Сторожевом» и «Смелом» — раненые, побитые надстройки, у Огарёва выгорел кормовой погреб гильз. Раненых к утру принял госпиталь. Против этого на воде у мешка и у прохода осталось пять японских истребителей и три заградителя; мешок Крутикова доработал до последней банки — сам Крутиков с утра уже ходил на катере по местам взрывов и мерил, что осталось, и лицо у него было, как у пахаря после жатвы: пусто и правильно. Никто не праздновал: люди спали, ели и чинили железо, как после тяжёлой, хорошо сделанной работы.

Огарёв, обходя со мной «Смелого», у выгоревшего погреба остановился, посмотрел и сказал единственное за весь обход:

— Дёшево отделались, командир.

Мичман с «Разящего» просился остаться на «Сторожевом» — при дальномере. Я оставил. Лодку ему теперь могла дать только Балтика, а дальномер — вот он.

Вечером на «Петропавловск» вызвали командиров. В салоне было тесно: карта, чай, обгоревший угол чьего-то планшета, у дальней переборки дремал стоя чей-то штурман, и никто его не будил. Макаров говорил три минуты, по делу, о дневной диспозиции и диктовал флаг-офицеру приказ по эскадре — по пунктам, ровным голосом, каким читают вахтенный журнал. Седьмой прошёл между шестым и восьмым, ничем не выделенный:

— Пункт седьмой. Проводку эскадры в ночь на четырнадцатое марта считать образцовой. Дорогу на север — её разведку, её траление и её оборону