Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Лобов стоял у сходни и принимал ящики по счёту. Двадцатый год службы согнул его меньше, чем эта зима, но голос остался прежний — низкий, вологодский, из тех, что слышно сквозь любую погрузку без всякого рупора.

— Почту сдали, вашбродь, — сказал он мне вместо доклада. — Всю. И те ваши, которые под чернильницей лежали, — ушли с пароходом ещё третьего дня. Теперь пишите новые.

Те, под чернильницей, были надписаны «после» и писаны перед генеральной ночью — на случай, если «после» настанет без меня. Я принял ведомость и расписался. Выходило, что самые честные мои письма уехали к адресатам тогда, когда бояться за меня стало уже не нужно.

* * *

Макаров принял меня в час пополудни, не в штабе — на «Петропавловске», в походной каюте, где вместо ковра лежал кусок парусины, а на столе, придавленная бруском, стояла стопка бумаг толщиной в ладонь.

— Садитесь, — сказал он и сам сел напротив, что делал редко. — Разговор не на две минуты.

Верхнюю бумагу он снял и отложил; под ней открылся пакет — плотный, прошитый, с пятью сургучными печатями, без единой надписи снаружи.

— Здесь, — он положил на пакет ладонь, — кальки полей от Квантуна до Шантунга, действующие шифры, расписание дозоров и всё, что штаб знает о силах противника на нынешнее число. Это первое. Второе — здесь. — Он тронул себя за карман тужурки, вынул второй пакет, тонкий, и положил рядом. — Письмо адмиралу Рожественскому. Лично от меня. Не приказ — я ему не начальник, покуда его эскадра не в моих водах. Письмо.

Толстый был казённый. Тонкий стоил дороже.

— Задача вашему отряду: дойти до Камрани и передать оба — в руки, не через штаб. По дороге — Чифу и Шанхай: телеграф, консульство, свежие сведения о дозорах. Гонец здесь не нужен: гонца я бы послал с бумагами на пароходе под чужим флагом, дешевле и тише. Вы идёте глазами, Андрей Николаевич. Адмирал Рожественский шестой месяц ведёт эскадру через полсвета и знает о здешней войне то, что печатают в газетах и шифруют в депешах. Ни того, ни другого для боя недостаточно. Ему нужен человек отсюда — который ходил по этой воде, брал её с бою и может отвечать на вопросы, которых в депешу не вставишь.

— Понял. Дойти, передать, отвечать.

— Теперь о том, чего в пакетах нет. — Макаров сел обратно и придвинул мне блюдце с колотым сахаром: пей, мол, разговор длинный. — Чифу вам знаком, а Шанхай — нет. Запомните: на телеграфе нейтралов тайн не бывает. Всё, что вы отобьёте по проводу, в Токио прочтут раньше, чем в Петербурге расшифруют. Потому по проводу — только условленное и только скучное: грузы, уголь, «следую далее». Всё живое — в голове и на словах, при личной встрече. Голову вашу, замечу, перехватить труднее, чем депешу, но и цена ей другая. Оттого идёте отрядом, а не в одиночку: три корабля — это три случая довезти.

Он сказал это ровно, как считают припасы, и я так же ровно ответил, что понял.

— И последнее. При штабе адмирала Рожественского вы найдёте знакомого. Капитан второго ранга Ставров переведён туда с зимы — по собственному его усердному ходатайству. Из Артура он убыл с аттестацией отменной; я сам её подписал. — В голосе его не было и тени раскаяния. — Грех было не подписать, лишь бы ехал. Скажу одно: в чужом штабе с ним не воюйте. Там вы гость, а он свой. Делайте дело — оно за вас довоюет.

— Он знает, что я иду?

Макаров взял с блюдца кусок сахару, повертел и положил обратно.

— В депеше о вашем выходе — грузы и число вымпелов, фамилий нет. Но вашу он прочтёт и между строк: читатель внимательный. — Он подвинул мне оба пакета разом. — Потому и говорю: не воюйте. Пусть читает.

— Есть не воевать в чужом штабе.

— Ну, то-то. — Макаров поднялся, и я следом. — И привести. Обратно пойдёте при нём: ваша дорога, ваши поля, ваш промер. Встречу эскадр назначаю не я и не он — её назначит противник, если сумеет. Наше дело — чтобы не сумел.

Он проводил меня до трапа сам. У поручня задержался, поглядел на юг, где за молом открывалась чистая вода, и сказал негромко, будто прикидывал погоду:

— Прошлой весной мне писали из Мукдена: продержитесь до осени. Нынче я сам пишу: продержусь до лета.

И ушёл вниз, не дожидаясь ответа.

* * *

К Вере я попал уже в сумерках — между погрузкой и последним докладом, в тот украденный у службы час, который мы за зиму привыкли не тратить на слова.

Она вышла из госпитальных дверей в накинутой поверх косынки шинели — в чьей-то большой, с чужого плеча, — и мы пошли вдоль ограды, по дорожке, где снег уже стаял и гравий держал шаг сухо, по-летнему. На третьем шагу она спросила:

— Когда?

— Послезавтра, с рассветом.

Шагов десять мы прошли молча.

— Отец Анатолий до Пасхи не венчает — пост, — сказала она наконец. — Я справлялась. Первый венчальный день будет на Красную горку, двадцать четвёртого апреля. Я и её посчитала.

— К Красной горке я не успею.

— Не успеете. — Она посмотрела на меня сбоку, и в ровном её голосе, которым она год командовала палатами, прошла трещина. — Уговор был — когда снимут блокаду. Блокаду сняли, Андрей Николаевич. А вас — нет.

— Вера…

— Я не в укор. — Она остановилась, повернулась и взяла меня за запястье — как берут пульс, привычно, не спрашивая. — Я в счёт. За вами теперь два долга: поход — казне, а венчальный день — мне. Казне отдадите первым, так заведено. Но мой день, — пальцы на запястье чуть сжались, будто ставили печать, — мой день я записала.

— Куда?

— Туда же, куда вы всё своё пишете.

Она отпустила руку, и мы пошли дальше. У поворота ограды она остановилась ещё раз — там, где из-за деревьев было видно госпитальное крыло с рядами тёмных окон.

— Сорок два человека, — сказала она, глядя на окна. — Столько у меня останется, когда увезут выздоравливающих. Сорок два, и каждому я обещала, что