Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Записал? — спросил я Одинцова, не опуская бинокля.

— Записал, вашбродь. Пеленг на холм тоже.

Лобов, не дожидаясь приказа, уже разводил по бортам ночную вахту к орудиям.

Гнаться было не за кем и не по чину: джонка ловила рыбу, огонь на холме мог оказаться пастушьим костром, а пакет в моей каюте был старше любой погони. Мы дали ход и вышли на чистую воду, и Чифу со своими огнями остался за кормой.

Ночью, на вахте, я перебирал сутки. Я знал одного человека, который так работает: тихо, загодя, по списку. Зимой он ставил мины на моих тропах; теперь убирал людей, которые эти тропы помнят.

А вот время не сходилось. Лодочников начали собирать месяц назад — когда о нашем походе не знал ещё и я сам. Стало быть, готовили встречу не отряду. Дороге: любому, кто пойдёт ею на юг, — и прежде всех той эскадре, которую этой дорогой поведут обратно.

Про тропы же человек в морских сапогах спрашивал за два дня до нашего прихода. Я спустился в каюту, достал книжку и выписал столбиком всех, кто в Артуре ведал о выходе отряда. Вышло пять фамилий, считая мою. Шестую строку я оставил пустой.

Глава 3

Считаю сам

Шаньдун мы обходили мористее, чем требовала лоция, и вдвое мористее, чем хотел уголь.

Выкладку я гонял в голове до тошноты: до Шанхая хватает с запасом, до Камрани — только если Шанхай даст догрузиться.

Утром Лобов принёс ведомость — расчерченную, чистенькую, с двумя подписями, где всё сходилось до пуда, — и держал её на отлёте, в двух пальцах, как держат бумагу, которой не верят.

— По бумаге у нас всё хорошо, вашбродь.

Я взял второй фонарь и полез за ним в носовую яму. В яме было тесно, темно и жарко тем сухим пыльным теплом, какое всегда стоит над углём в закрытом железном ящике; фонарь брал шага на три, а дальше начиналась чернота, которая на свет не отзывалась ничем.

Лобов поднял свой повыше и повёл им по яме медленно, слева направо. Уголь лежал ровно, прибранный лопатой так, что глазу было не к чему прицепиться.

Он взял лопату, стоявшую у переборки, и, не сходя с места, всадил её в эту гладь под самым бортом, и лопата, войдя едва на ладонь, стала.

Под гладью был настил.

— Брали с середины, где удобно, — сказал Лобов. — А после подровняли. Глазу приятно. — Помолчал и добавил так, будто это шло к делу: — Ведомость-то подписана.

Я взял у него лопату и прошёл яму сам, от борта к борту, тыча в уголь через шаг, и всякий раз железо доставало дно раньше, чем обещала бумага, — не намного, не страшно, но всякий раз, от носовой переборки до кормовой.

— Считать будем по лопате, — сказал я. — По ней у нас на двое суток хода меньше. Ведомость перепиши.

— А ежели спросят, вашбродь, откуда цифра?

— Скажешь: командир мерил сам.

Наверху дуло с норда, и после угольной ямы этот сырой холодный ветер показался чистым; я вытирал ладони о ветошь дольше, чем того требовалось, и уголь ещё долго скрипел у меня на зубах, до самого чая.

* * *

К полудню посыпались дымы. Четыре, порознь, по всей южной кромке горизонта, и держались они не как случайные торговцы: ровной дугой, на равных промежутках, поперёк нашей дороги. Завеса. Нас больше не считали — нас искали, и искали грамотно: дуга стояла там, где стал бы искать я сам.

Одинцов снимал пеленги каждые полчаса и носил их мне в рубку, и калька медленно обрастала карандашными крестиками — по три-четыре на дым, вытянутыми в короткие ниточки. Под вечер ниточки заговорили.

Пять дымов теперь, интервалы миль по двенадцать. В такие ворота днём не пройти: сосед соседа видит. Ночью — можно, если знать, где петля слабее.

Слабее всего петля держалась на южном плече, где крайний дым к вечеру заметно сполз под берег — его весь день отжимало течением, — и промежуток рядом с ним стал шире прочих. Сосед его на место не подвинулся.

И был шестой.

Он лежал на кальке отдельно, за дугой, южнее её, и ниточка его крестиков шла не вдоль завесы, как ходят дозорные, а поперёк, длинными ровными шагами, будто до нашей дуги ему не было ровно никакого дела.

— А этот, вашбродь? — Одинцов положил карандаш острием на крайний крестик и руки не убрал.

— Торговец. Идёт своей дорогой и войны не замечает.

— Ход у него не купеческий, — сказал Одинцов в кальку, не поднимая головы.

Я глянул на шестую ниточку ещё раз: шаги были длинные, до отвращения одинаковые, и купеческого в них не было ничего.

— У купца, когда фрахт горит, ход тоже ровный. — Я забрал у него карандаш и обвёл кружком пять крестиков, стоявших в дуге. Шестой остался за кружком. — В дугу он не ложится, интервала не держит, за завесой ему делать нечего. Значит, не их. Считаю сам.

Одинцов убрал руки со стола.

Я собрал командиров семафором, благо до темноты было время: идём ночью, без огней, малым — сквозь южное плечо дуги. Атаковать никого не искать. Огня не открывать, пока не откроют по нам. «Смелый» отмахал в ответ одно слово: «Понял»; «Расторопный» — три: «Понял. Пакет старше».

В сумерках, перед тем как погасить огни, я прошёл по кораблю. У дальномера сидел Одинцов — просто сидел, положив обе ладони на казённую кожу футляра, как сидят у постели. Услышав меня, вскочил.

— Готов дальномер, вашбродь. Только ночью от него толку…

— Ночью от него толку нет, — согласился я. — А от вас есть. Станете при мне, на левом крыле: у вас глаза моложе моих на десять лет. Нынче ночью я буду спрашивать у вас тени.

Плечи у него расправились. Он коротко, как образок, тронул книжку с восьмерыми через сукно — и пошёл на крыло, занимать место.

* * *

Ночь выдалась подходящая — сырая, беззвёздная, с полосами тумана над самой водой.

Мы втянулись в разрыв во втором часу, на пяти узлах, след в след. Комендоры лежали при орудиях. Сизов сидел на корточках