Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Ван долил мне и себе.

— В феврале ко мне пришёл человек. Одет купцом. По-китайски говорил чисто, с севера. Покупал малость: карты зимних троп, имена лодочников, расписание, которым ходят джонки. Давал хорошие деньги, господин. Очень хорошие. И торговался, как чиновник: не о цене, о сроках.

— Какой срок?

— Всё — к маю. — Ван поставил чайник на середину подноса и оставил на нём руку. — Я сказал, что троп не знаю. Вежливо сказал: я мукой торгую, господин, откуда мне джонки. Он выслушал, поблагодарил за чай и ушёл. Дальше не торговался. Ни разу.

Женский голос за стеной дошёл до конца счёта и начал сначала, с единицы.

— Через три дня у меня утонул приказчик. Тихий человек; бумаги мне писал, на джонках ходил писарем. Утонул в порту, в безветренный день, при полном штиле.

— Тогда я понял, — сказал Ван, глядя в чашку, — что торг не кончился.

— Как он пил чай? — спросил я.

Книжка была у меня уже в руке, и я не помнил, в какую минуту её вынул. Ван поглядел на книжку, потом на меня; чай в его чашке так и стоял нетронутый. Считать за стеной не переставали.

Я убрал книжку. При нём я её больше не вынимал.

— По-вашему пил, — сказал Ван. — Вприкуску. Сахар грыз передними зубами — вот так. — Он показал на себе, двумя пальцами, коротко. — Купцы так не пьют, господин. Потому и запомнил.

Он сделал единственное, что умел: закрыл дело, раздал долги — «долги оставлять нельзя, по долгам находят», — и увёз семью. Задаток за апрельскую муку вернул мне из шкатулки, пересчитав дважды, серебром, тем же, что брал.

— Тот человек, — спросил я. — Что ещё он покупал в Чифу, кроме троп?

— Не знаю про Чифу. — Ван поднял глаза. — Знаю про здесь. Мой двоюродный брат служит счётчиком грузов у Пудуна. Три недели тому один фрахт взял пароход под английским флагом, но грузит его не по-английски: ночами, своими людьми, ящики длинные, тяжёлые, кранцы под них — как под снаряды. И уголь. Много угля, господин. Весь, что был в порту.

— Ваш брат. Счётчик грузов. Он каждый день ходит по Пудуну и говорит с людьми.

Ван отставил чайник. Помогать мне выговорить это он не стал.

— Мне нужно, чтобы по Пудуну прошёл слух. Один. Что русские грузятся до рассвета и пойдут утренней водой, южным фарватером. Сказать его надо там, где слушают японцы. И сказать не мне.

Приказчик утонул за меньшее.

Наливать Ван больше не наливал: выгадывать время стало нечем.

— Сколько платить? — спросил он.

У меня были готовы ответы на «зачем» и на «господин лейтенант, у меня трое». На «сколько платить» ответа не было.

— Три рубля. Больше нельзя: за дорогой слух здесь смотрят, кто платил.

— Три рубля, — повторил Ван и покачал головой. — Только не вашими. У вас в кармане моё серебро, вы его полчаса назад взяли. Им и платите. Русскими деньгами в Пудуне платят русские — такой слух проверяют. Моими платит купец Ван.

Я достал его монеты и отсчитал три рубля обратно. Он за мной не пересчитывал: взял и уложил в шкатулку, на то самое место, откуда вынул полчаса назад.

— Он согласится?

— Я его старший, — сказал Ван и закрыл шкатулку.

Я поднялся. У двери Ван тронул меня за рукав — впервые за всё знакомство.

— Господин лейтенант. Лодочники… Лю-старик и другие. Я слышал, что с ними. Это мой грех: я водил джонки, они гибли за мои тропы. Если ваша война когда-нибудь спросит с того человека… — он поискал слово и нашёл: — запишите и мою долю.

— Записал, — сказал я.

* * *

В консульстве меня ждала депеша — транзитом через Чифу, условленным скучным сводом, переписанная набело консульским писарем, чернилами, ровным круглым почерком, без помарки: «Грузы получены сполна тчк семейные здоровы тчк дядя выехал навстречу».

Скучный свод расшифровывался нескучно: грузы сполна — моё донесение о тропах дошло до Макарова; семейные здоровы — в Артуре без перемен; дядя выехал навстречу — эскадра начала движение по плану. Десяткам кораблей и шестнадцати тысячам людей предстояло сойтись с нами в точке, которую вёз в моей каюте пакет за пятью печатями.

Вторая депеша была личная и короче казённой, и тот же писарь вывел её тем же почерком и с тем же нажимом, каким выводил про грузы и про дядю: «Сорок два стало тридцать шесть тчк шестеро своим ходом тчк прочие терпят и кланяются». Я перечёл её трижды. Кланялись, стало быть, тридцать шесть. Я убрал листок во внутренний карман, к пакету.

А здесь, в жёлтой воде Хуанпу, стоял пароход с длинными ящиками и всем углём Шанхая — и ждал, я был уверен, того же самого.

Консул, когда я изложил ему пудунский расклад, потемнел лицом, но развёл руками: доказательств нет, флаг английский, трогать нельзя — нота выйдет не японцам, а нам.

— Тогда хоть глядите за ним, — сказал я. — Пароход с минами. Когда снимется, куда возьмёт лоцмана, сколько примет воды. Всё — в Чифу, консулу, для передачи по назначению.

Консул записал — разборчиво, нумеруя пункты, как опись, — и, дописав, промокнул лист и уложил его в папку, куда обыкновенно ложились только запросы о наследствах да жалобы шкиперов.

* * *

Снимались мы ночью, за три часа до конца разрешённого срока.

Уголь лежал в ямах и мешками по палубам; «Манджур» проводил нас, выстроив команду во фрунт вдоль борта, без единого звука — интернированным салютовать не положено, и они просто стояли, сняв фуражки, пока мы проходили. Их командир на крыле мостика держал руку у козырька, пока мимо не прошёл последний. Я ответил тем же.

У бара нас ждали — как я и рассчитывал. Мористее маяка, за кромкой территориальных вод, ходили переменными курсами два дыма: те самые, вежливые, из дозорной завесы. Серый катер с художником не зря считал заклёпки: нас выпускали в заранее расставленные ворота.

Только выходили мы не в ворота. Слух, пущенный по Пудуну с вечера, стоил три рубля. Консул его благословил.

Южным фарватером, с утренней водой, из Вусуна вышел английский пакетбот. Останавливать британскую почту накладно: нота вышла бы