Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

А мы снялись тремя часами раньше, в самую глухую воду. И ушли северным рукавом. Пакетботу он мелок. Миноносцу — в самый раз. Промеры этого рукава Одинцов третий день снимал с лоцманских карт, пока весь рейд смотрел, как мы грузим уголь. Шли самым малым, с вешки на вешку. Лотовые роняли сажени себе под нос.

Одинцов держал карту под фонарём, прикрыв полой от берега. Читал вслух: на этом колене — две сажени с половиной.

Лот дал две.

Через кабельтов — полторы.

— Сколько по карте? — спросил я.

— Две с половиной.

Вешка стояла, где ей положено. Банка под ней — нет: она ходит с водой, а бумагу сняли, когда она лежала иначе.

Потом стукнуло.

Не удар. Вздрог. Будто корабль снизу приняли на ладонь.

— Стоп машина!

Телеграф лязгнул. Машина стала.

— Задний малый.

Винты взяли со дна муть. Жёлтая вода за кормой сделалась совсем глиняной. Корма пошла. Сошли.

— Стоп.

Стало тихо. Слышно было, как за кормой сбавляет ход мателот.

— Ваше благородие. Промер мой.

Одинцов был сер лицом даже под фонарём. Карту он подал сам, не дожидаясь.

Впереди рукав. По карте — две с половиной. По лоту — полторы и меньше.

Позади ворота. В воротах два дыма.

Считать было нечего.

— Карту в карман, — сказал я. — Идём по лоту.

Упрекать было некого: бумагу Одинцов снял верно. Факт из неё сделал я.

Дальше шли числами. Полторы. Полторы. Сажень с четвертью. Сажень с четвертью. Я не дышал. Полторы. Две.

Гаврилов стоял на штурвале четвёртый час. Руки лежали на спицах свободно. Правил в четверть спицы, не больше.

К исходу часа рукав выпустил нас в тёмное, чистое, глубокое — и берег Китая начал отставать.

Дымы за кормой остались стеречь пустое место. К утру они разберутся, к полудню доложат. До Камрани оставалось шестеро суток хода.

Лобов, сдав погрузку, доложил итог по-своему: ямы полны, мешков по палубе на двое суток сверх, у манджурцев рука лёгкая. И прибавил, помолчав, в сторону убегающего назад тёмного берега:

— Хороший корабль, вашбродь. Стоит год, а держит себя, как в кампании. Команда — золото, только глаза у всех голодные. Нам бы их голод — да в наши ямы, заместо кардифа.

Той же ночью, на вахте, я дописал в книжку под пятью фамилиями шестую строку. Не имя — приметы, все, что набрались за три порта: торгуется, как чиновник, — не о цене, о сроках; сахар грызёт передними зубами; сапоги морские, без блеска; срок всему ставит один — май. Май значил эскадру. Пустых строк я больше не держал.

Глава 5

Двадцать тысяч миль

Вода поменяла цвет на шестые сутки. Жёлтый след Янцзы отстал в первую же ночь, зелень Формозского пролива смыло на третьи, а здесь, южнее, море сделалось густо-синим, стеклянным по гребням, и в полдень от него ломило глаза. Солнце стояло почти над клотиком, и из палубных пазов выступала смола и липла к подошвам.

— Как в бане, только веника не дали, — доложил Лобов, поднявшись на мостик с камбузной пробой. — Чай велел давать горячий. От горячего потеешь правильно, а от тёплой воды — квёло.

Пробу я снял, чай одобрил. Из нас двоих в тропиках прежде бывал он один — гальванёром на «Памяти Азова», в девяносто пятом, когда та шла на Восток. Зима осталась в Артуре — со льдом, с тралами, с санями у госпитального крыльца, — а здесь у войны было другое хозяйство: мокрая парусина тентов, зацветшая вода в анкерках, масло в машине, ставшее жидким, как чай.

Уголь «Манджура» горел ровно. Одинцов вёл прокладку так, что за шестеро суток мы ни разу не увидели чужого дыма: торговые дороги он обходил счислением, загодя, как обходят отмели.

Огарёв обходил машинные отделения по утрам с той же въедливостью, с какой зимой обходил минные погреба, и доложил первым — ровным хозяйственным голосом, каким докладывают о перерасходе угля.

— Смена не выходит по часам, Андрей Николаевич. Режу пополам, ставлю на дверцу по двое — всё одно вынимаем. Кочегарный квартирмейстер просит экономический до заката: отдышимся, а ночью по холодку наверстаем.

Наверстать по холодку было нечем: холодок здесь заводился к полуночи и держался часа два. Кальки у меня за пазухой были на первое марта и дешевели с каждыми сутками, а сколько ещё простоит эскадра на этом рейде, не знал, надо думать, и сам Рожественский.

— Ход прежний, — сказал я. — Дойдём — отоспятся.

Огарёв подождал секунду, приложил руку к фуражке и пошёл вниз.

Кочегара вынесли через час, при мне. Двое вытянули его на палубу через светлый люк, взяв под мышки, и уложили в тень от тента, головой к комингсу, — привычно, без спешки. Старший зачерпнул парусиновым ведром забортной воды и вылил ему на грудь и на голову, потом ещё раз и ещё; вода была тёплая, как в лохани, и стекала с него чёрными ручьями, потому что рук и лица она уже не брала. Кочегар лежал с открытым ртом, и рёбра у него ходили часто и мелко.

Я стоял в трёх шагах и смотрел на трубы: дым шёл ровный, светлый, без искры.

Лобов принёс к люку свой чай, горячий, как обещал. Воду для него брали из анкерков, а вода в анкерках цвела с четвёртых суток; Лобов цедил её через марлю в два слоя.

К вечеру я вызвал Одинцова на мостик с прокладкой. Он развернул её на планшете и придавил углы биноклем.

— Ход какой ставить?

— Экономический.

Одинцов записал слово в книжку тем же почерком, каким писал пеленги. Потом взял циркуль, промерил остаток до Камрани, переставил раствор второй раз и третий.

— Приход переложим на сутки позже, Андрей Николаевич.

— Перекладывайте.

Цифру хода в приказе по отряду я переправил сам, а Огарёву объяснять ничего не стал, и он ничего не спросил. Перо в тропиках писало жирно, и старая цифра осталась стоять под вычерком. Так этот лист и пролежал в папке до самой Камрани.

Того кочегара к тому времени увели.

* * *

Два низких дыма на зюйд-весте открылись утром седьмых суток. Им там и полагалось быть: у входа в Камрань, дозором. Мы встретили их едва не праздником.

Я приказал поднять позывные артурского свода. На переднем миноносце вспухло что-то трёхфлажное. В