Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Свод у них свой, — сказал Одинцов виновато, точно чужой свод сочинил он сам. — Наших зимних добавлений они знать не могут.

— Андреевский до места. Семафор открытым текстом: «Отряд из Порт-Артура. Пакеты командующему».

Семафор они прочли. Флаг разглядели. И всё равно сближались по-боевому — широкой дугой, не отводя ствола. С мостика нас долго рассматривал в бинокль офицер в белом кителе не нашего покроя. Сам миноносец был крупнее «Сторожевого» раза в полтора: высокобортный, чёрный. У ватерлинии тянулась зелёная борода. Свежей краски на нём не было ни аршина.

— Ишь, бортина, — вполголоса оценил Огарёв на крыле мостика. — Дом, а не миноносец. С таким бортом в нашу зыбь у Эллиотов только чай подавать.

— Из Артура⁈ — прокричали с «дома» в рупор. — Артур же в осаде!

— Был! — ответил я. — С января снята! Газет не читаете?

Я успел бы выкурить папиросу. Потом «дом» отработал машиной, лёг нам на раковину и повёл в бухту конвоиром, не зачехляя орудия.

* * *

Камрань открылась к вечеру — просторная, как доброе озеро, вода в закатной меди, и на этой воде стоял флот. Я видел рейд Артура в лучшие его дни, но такого не видел никогда: четыре новых броненосца одного профиля, тяжёлые, в чёрной походной окраске, за ними старики, крейсера, а дальше — транспорты без счёта, плавучий город с прачечными дымами, и где-то в этом городе мычала скотина. Двадцать тысяч миль дороги стояли на якорях и пахли углём, капустой и калёным железом.

А мористее всех, наособицу, держался пароход — белый, с широкой красной полосой по борту, чистый до неправды. Госпитальный «Орёл». Из всей эскадры свежая краска была на нём одном, будто его везли сюда отдельно от войны, обернув в папиросную бумагу.

Катер бежал к флагману, а я всё оглядывался на этот белый борт.

К «Суворову» меня доставили в семь пополудни, а к адмиралу повели в девять.

Вестовой отвёл меня под ют, показал скамью у среза и сказал: «Обождите здесь». Больше со мной за два часа не заговорил никто. Мимо носили бумаги — папки, конверты, сшитые пачки под мышкой, — и носившие смотрели сквозь меня тем ровным взглядом, каким смотрят на пиллерс: стоит, не мешает, обойти можно с обеих сторон.

Пакеты я держал за пазухой, под сюртуком, где они пролежали всю дорогу от Артура. За шесть суток тропиков они отсырели от пота, и сургуч на печатях отошёл и стал мягким, как воск у нагоревшей свечи; я трогал их через ткань пальцем — все пять на месте, — и всякий раз, потрогав, чувствовал себя дураком. Кальки в них старели с каждым часом, а склянки на «Суворове» били исправно, и за эти два часа я насчитал их четыре раза.

Дважды за то же время «Суворов» поднимал сигналы мателоту, и оба раза не учебные. Первый я разбирал, шевеля губами, как гардемарин на первом экзамене, и не разобрал ничего: свод у них был свой. Во втором я без таблиц взял «неудовольствие» и позывные провинившегося — их подняли крупно и держали долго, на виду у всей эскадры, покуда на мателоте не ответили «ясно вижу» и не подняли своё, длинное и оправдательное. Своего флагман разбирать не стал. Фалы у него пошли вниз.

В девять за мной пришли.

* * *

В штабном помещении пахло сургучом и лимонной водой. За длинным столом работали трое; ближний к двери стол я узнал раньше, чем человека за ним: бумаги стопками, уголок к уголку, чернильница точно по оси прибора.

— Андрей Николаевич. — Ставров поднялся: сухое лицо выбрито до глянца, и голос комнатной, ровной температуры. — Живы. Рад.

— Аркадий Петрович. Далеко вас перевели.

— Куда приказали. Здесь много дела для человека, любящего опись. — Он выровнял и без того ровную стопку. — Вас ждут. Не задерживаю.

Рожественский принял меня стоя, посреди каюты, где всей обстановки было — стол под картами да портрет государя над ним; под подволоком гудела вентиляторная тяга. Адмирал оказался тяжелее, чем на портретах в журналах: широкая кость, серая от седины борода, взгляд из-под тяжёлых век.

— Пакеты.

Я подал оба. Толстый, прошитый, с пятью печатями, он вскрыл сам — не ножом, пальцами, с сухим треском, — выложил кальки и минуты три читал верхнюю молча. Отогнул угол второй. Третьей. Штурманскую школу Макарова я знал и всё же засмотрелся: поля от Квантуна до Шантунга, дозорные дуги, сетки квадратов — год войны лежал на столе, сведённый в линии.

— Свежесть? — спросил он, не поднимая головы.

— Кальки на первое марта. Дозорные расписания противника — на десятое. Перемены за поход приказано держать в голове и доложить на словах.

— В голове, — повторил он без выражения. Вскрыл тонкий пакет. Письмо читал дважды — я понял по глазам, которые дошли до подписи и вернулись к началу. Лицо не переменилось нигде, а вот руки: письмо он сложил вдвое, аккуратнее, чем требовала бумага, и убрал не в стол, куда легло всё остальное, а во внутренний карман сюртука.

— Сколько у Макарова в строю?

— Семь эскадренных броненосцев, «Баян», четыре крейсера первого ранга. Миноносцев тридцать один, в дальнем дозоре постоянно — восемь. Верфи Артура на ходу, док принимает броненосцы.

— В Либаве мне докладывали: Артур не выстоит до Рождества. — Он смотрел не на меня, на кальки. — На Мадагаскаре пришло известие, что он пал, и трое суток эскадра жила с этим. У Сингапура английский лоцман поздравил меня с тем, что он стоит. Кому прикажете верить, лейтенант?

— Никому, ваше превосходительство. Пришлите штурманов — пусть перечертят кальки и проверят каждую цифру.

Из-за стола с картами поднялся флагманский штурман — сивый, сутулый, с измерителем, который он так и не выпустил из пальцев за весь разговор.

— Вы не обессудьте, лейтенант. — Измеритель в его пальцах отстучал о стол короткий такт. — У этой эскадры за кормой шестнадцать тысяч миль — я их мерил, — и всю дорогу нас кормили сказками про Артур — и про павший, и про живой, на всякий вкус. По всем выкладкам, какие нам читали в пути, вашей крепости полагалось пасть ещё в декабре.

— Выкладки были верные, — согласился я.

Штурман посмотрел на меня поверх измерителя — в