Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Я положил карандаш поперёк листа и повернул лист другим краем к себе.

За переборкой в кубрике кто-то вполголоса дотягивал то, что пели утром, — для себя одного, и слов было не разобрать, только ход мелодии, ровный и неспешный, будто у человека впереди было сколько угодно времени.

Потом я поднял карандаш с листа и дописал начатую строку до конца: что расписался за терпение, которому здешняя вода меня выучила и которого во мне отродясь не было. Ниже приписал, что батюшке, если станет пенять ей на жениха, променявшего Красную горку на казённое море, дозволяется отвечать одним словом: служба.

Письмо ушло вечером с французским пакетботом на Сайгон, а оттуда — как повезёт: почта отсюда ходила кружная, в четыре пересадки.

* * *

Двадцать шестого с зюйд-веста поднялись дымы — много, гуще, чем ждали, и на одну длинную минуту вся эскадра смотрела туда молча. Потом с «Суворова» отработал опознавательный — новым, сведённым сводом, — и с горизонта ответили правильно.

Шёл Небогатов.

Впереди — «Николай», старый броненосец с высоким штевнем; за ним гуськом три маленьких броненосца береговой обороны, аккуратные, как игрушки из точёного дерева, осевшие от угольного перегруза так, что броневой пояс сидел в воде по самую кромку, следом «Мономах» — крейсер старше меня годами, — и хвост транспортов. Замыкала строй «Кострома», белая, с красной полосой по борту.

— Всех калибров и возрастов, — сказал Одинцов тихо, забыв опустить бинокль. — Это же надо было довести.

— Довели же.

Лобов стоял тут же, у лееров, и смотрел мимо броненосцев, на одного «Мономаха».

— Мы с ним в Нагасаки борт о борт зимовали, ваше благородие, — сказал он наконец. — В девяносто пятом. Я на «Азове», он рядом. Старик уже тогда был. А поди ж ты — дошёл. Через три океана, на своих машинах.

— Стало быть, и мы дойдём.

— Стало быть, так, — согласился Лобов, сморкаясь дольше обычного, и трап под ним зазвенел до самой машины.

Эскадра встречала их работой: сигналы, места в ордере, угольные ведомости. Но когда «Николай» проходил вдоль линии, на «Буйном» кто-то первым закричал «ура», и покатилось по всем палубам, нестройно, вразнобой, — и я орал со всеми, сорвав горло.

А после спустился в каюту и достал кальку.

Дуга кроилась под тот ордер, который был вчера: от головного до концевого. Броненосцев прибавилось, и за ними встал хвост, которого вчера не было.

Смен оставалось две.

Я развёл ножки измерителя на прежний радиус и пошёл им по кальке. Радиусов не хватило. Прошёл ещё раз, медленнее. Не хватило так же.

Одинцов заглянул с угольной ведомостью, посмотрел на мои руки и вышел, не спросив.

Вечером я поднялся на мостик с биноклем. Там, где стояли госпитали, горели теперь две гирлянды — «Орёл» и «Кострома».

Одна была плоха. Две давали пеленг и дистанцию.

* * *

Ночью — моя смена стояла в завесе — море было пустым до третьей склянки.

Потом Одинцов взял пеленг на тень. Две тени: узкие, низкие, без единого огня, ход больше двадцати. Они шли краем нашей дуги, самым обрезом видимости, — и не приближались.

— Считают, — сказал Одинцов одними губами.

Считали. Прошли вдоль. Легли на параллельный. Повисели.

Я перестроил звено по счёту времени, молча. Гаврилов положил руль на полспицы — «Сторожевой» съехал ниже, под тёмный берег облака.

Одинцов держал пеленг. Я держал время. Тени шли ровно.

Сизов вырос у мостика тенью.

— Ваше благородие. Дистанция к рассвету будет минная. Дозвольте хоть аппараты развернуть.

— Не дозволю. Развёрнутый аппарат — это желание. А желание ночью видно дальше огня.

— Не видно, — сказал Сизов.

— Что?

— Аппарата ночью не видно. Я их год разворачивал. Ни разу не увидели, ваше благородие.

Тени шли ровно. Пеленг не менялся.

— Не дозволю.

Сизов не ушёл. Смотрел он мимо меня, на тени.

— Год ждали ночи. Ночь — наша.

— Идите к аппаратам, Сизов.

— Есть.

На трапе он не обернулся — чего за год не бывало.

Тени висели ещё двадцать минут.

Потом слева, у крайнего в звене, лопнул свет.

Секунда. Может, две. Жёлтый прямоугольник — подняли и уронили люк над кочегаркой.

Погас.

По школе полагалось окликнуть своим позывным. Спросить. Взгреть.

И засветиться самому — в четверть силы, но на той же воде, где стояли чужие.

Одинцов ждал приказа. Гаврилов ждал руля.

Видели или нет?

Я молчал.

Тени положили руль. Пошли на зюйд. Прибавили. И растворились.

Я повёл звено ниже, тенями, и мы проводили их до края дуги.

К утру телеграфист с «Суворова» дописал в эту ночь последнюю строку: после четырёх часов — короткая чужая работа, близко, и тишина.

Сосчитали. Доложили.

Смена сдала дугу на рассвете. Люди валились с ног — и скалились.

Командир «Блестящего» пришёл сам, на катере. Поднялся на «Сторожевой» без свода под мышкой — с одной бумагой.

— Кочегар с левой. Мой. — Бас у него к рассвету сел и стал похож на человеческий. — Третью неделю не спят, я вам говорил. Про рулевых говорил. Уронил кочегар.

— Они в это время лежали на параллельном.

— Знаю. — Глаз он не отвёл. — За такие фокусы снимают с вахты. Я это сам и сказал, на юте. Вот рапорт. Пишите как есть.

Я взял его лист. Прочитал. Согнул вдвое.

Начальник миноносцев ждал такой строки со штабного стола: первая же ночь по моей школе, его корабль, огонь в море.

Я разорвал лист вдоль, потом поперёк и пустил клочки за борт.

— Люка не было.

Он молчал. Снял фуражку, вытер лоб рукавом, надел обратно.

— Ночью вы мне послали одно слово: «Верно». — Он смотрел на воду, где расходились четыре белых клочка. — Я его до седых волос помнить буду. А сейчас вы меня купили, ваше благородие. И взяли задёшево.

— Идите спать. И кочегара вашего — спать.

Он приложил руку к козырьку. Мне, не флагу.

Я взял вчерашнюю кальку и пошёл на флагман, не дожидаясь вызова. Рожественский принял сразу — он вставал раньше своего штаба.

— Ночью они смотрели, — доложил я. — Мы показали им ордер, которого с завтрашнего дня не будет: завеса при перестроении меняет дуги. Но смотреть дважды они не станут. Следующей ночью придут щупать. Минами, на отходе, по краю. Прошу: выпустите моё звено за завесу, вперёд. Встретим их