Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Пеленг не меняется четвёртый час, — доложил Одинцов на закате. — Дистанция тоже. Идут нашим ходом. Точно нашим.

Ночью дымов не стало видно, но с полуночи телеграфная рубка «Суворова» снова писала чужую работу: короткую, размеренную, без торопливости. Утром на осте стояли те же два дыма. Нет — я поднял бинокль и пересчитал. Не те же. Один был темнее, другой ниже. Их сменили в темноте.

Я доложил на флагман. Ответ пришёл через час, сухой, как галета: «Наблюдение продолжать. Строя не ломать. Погони не будет».

Одинцов к вечеру пересчитал дымы в третий раз, сверился со своими записями и принёс мне готовый вывод:

— Их меняют, ваше благородие. По четыре часа на вахту. Как часовых у денежного ящика.

— Значит, ящик — это мы.

Нас передавали по этапу, смена за сменой, — и спросить, кто принимает на том конце, было пока не у кого.

Я послал будить подвахтенных. Своей смене завесы я назначил на эту ночь учение — отбивать атаку с оста.

Глава 8

Пустой пролив

Отучать конвой от эскадры мы начали в ту же ночь. Без единого выстрела.

Двое суток чужие дымы на осте были у эскадры вместо барометра: на них оглядывались с каждой вахтой, о них спорили в кают-компаниях, их пересчитывали сигнальщики всех сорока кораблей.

План был прост до неприличия, и, может быть, потому штаб его и принял без единой поправки: с закатом эскадра ворочает на два румба к весту — вся, разом, по счёту времени, без единого сигнала огнём; кильватерные огни гаснут по-артурски, судовым же — четверть силы и колпаки; к полуночи ворочаем обратно и ложимся на прежний генеральный курс. Для сорока кораблей — гимнастика мучительная, зато для тех, кто держит нас по дымам с предела видимости, к рассвету мы оказываемся не там, где нас положено принять следующей смене.

Моему звену в этой гимнастике досталась работа сторожа при часах: держать край завесы и считать чужой горизонт. «Расторопный» шёл в строю — пробоины заделаны, командир с подвязанной рукой отстоял свою вахту целиком, и снимать его я не стал.

Полдня перед тем эскадра готовилась. По всем сорока кораблям сверили склянки — до полуминуты, сигналом и ответом. Утром командиров свезли на «Суворов» и раздали им таблицу поворота: кому, на какой счёт, сколько градусов.

Таблицу читал флаг-капитан. Я стоял у переборки — на случай вопросов.

Вопросы были. Балтийцы переспрашивали дважды: ворочать всей армадой без единого огня и сигнала, по одним часам, им ещё не приходилось.

— Господин лейтенант. — Командир одного из стариков Небогатова держал листок на отлёте, в двух пальцах. — У вас тут на весь поворот полторы минуты.

— Так точно.

— Я в полторы не уложусь. У меня руль забирает на третьей минуте, а котлы держат счёт хуже, чем часы. — Говорил он без обиды, ровно. — Вы, господин лейтенант, по себе меряете. У вас корабль в двести тонн.

Пересчитать было можно. Развести по классам: броненосцам своё число, крейсерам своё, старикам своё, транспортам своё. Четыре таблицы вместо одной. Развезти по сорока кораблям, сверить с каждым командиром, свести обратно в общий счёт.

До заката оставалось полдня.

Я прикинул полдня на четыре таблицы и сорок командиров. Не сошлось.

— Счёт общий, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Кладите руль на своём числе. Названо — клади.

— Класть буду на своём, — согласился он. — Приду на чужое.

Флаг-капитан этого не записал.

Я стоял в двух шагах и смотрел, как он не записывает. Сказать «запишите» — одно слово. Я его не сказал.

Балтиец козырнул и сел.

— А если кто прозевает? — спросил командир одного из транспортов.

— Прозевавшего утром будет видно, — ответил флаг-капитан. — По вмятине.

* * *

Кильватерные огни на эскадре погасли с закатом. Разом, будто задули одну лампу на сорок кораблей. Судовым дали четверть силы и колпаки.

На «Сторожевом» я откинул крышку часов и не закрывал её. Одинцов держал счёт вслух.

— Сорок, — считал он. — Тридцать. Двадцать.

Колонна стала чёрной. Белели только буруны.

— Ноль.

«Суворов» покатился влево. Точно по числу. За ним второй, третий, четвёртый. Строй ложился на новый курс.

Потом дошло до стариков.

Небогатовский концевой держал прямо. Я считал секунды. Десять. Двадцать. Руль он положил на тридцатой. И вышел из поворота широко, с зевком в четверть румба. За ним второй. Тот же зевок.

Полторы минуты. Столько я дал им в таблице на весь поворот. Артурское число.

Считать было поздно.

Транспорты сбились в кучу. Один полез на соседа скулой. Между ними закрылась вода. Потом открылась опять.

Сигналы запретил я. Своей рукой, в своей таблице.

— Фонарём? — Одинцов снял с крюка сигнальный фонарь. — Вниз, в створ. Один раз.

Один луч по чёрной воде. Его увидят не только транспорты.

— Нет.

Одинцов повесил фонарь на место. Руку с него не убрал.

Часы шли. Часы показывали, что всё идёт по таблице.

Строй вытянули без меня.

Крейсер-поводырь вошёл между транспортами и заговорил теневыми позывными. Голосом. В рупор. Называл номера и повторял дважды. Скучно, ровно.

Через воду до нас доносило обрывки. Номер. Румб. Опять номер. Голос был простужен, зол и никуда не спешил.

Румбы он называл мои — те самые, с утренних листков. Только теперь их выкрикивал человек. По одному. И каждый дважды.

Транспорты разошлись. За ночь он собирал их ещё раз.

На одном из пароходов чья-то нервная рука зажгла было гакабортный огонь. Сосед справа рявкнул в рупор такое, что огонь погас, кажется, сам, от стыда.

К полуночи ворочали обратно. Старикам никто ничего не сказал. Поводыри стояли уже там, где надо.

Строй лёг на прежний курс целым. Больше ничего не зажгли.

Моя завеса шла всю ночь с растворёнными к осту глазами — и не увидела ни тени.

— Как на учении, — сказал Гаврилов. — Только кораблей больше.

Он сказал это, не сходя глазами с картушки, и до конца вахты не сказал больше ничего.

А утром ост был пуст.

Чист, вымыт, безмятежен — до самого горизонта. Одинцов трижды обошёл с пеленгатором вокруг компаса. На третьем круге он стал брать пеленги заново, с первого румба.

— Потеряли, — доложил он. — Первый раз за пять суток мы одни.

* * *

В полдень меня вызвали на «Суворов» —