Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Дальше я стоял у планширя, в стороне, и смотрел, как это делается без меня. Счёт пошёл снова, ровный, поверх всего.

Уголь звену он всё-таки дал — после «Мономаха», как и обещал, и ни мешком меньше.

Первого мая, отслужив молебен и дожав последнюю погрузку, соединённая эскадра вышла в море.

Эскадра строилась в походный порядок долго, к вечеру: три колонны, транспорты в середине, завеса миноносцев, вынесенная навстречу ночи, двумя сменами. Старики Небогатова дымили гуще всех. Госпитали шли мористее, со своими огнями, — с этим я уже ничего сделать не мог.

* * *

На юте «Сторожевого», глядя, как эскадренный кильватер вытягивается на добрых семь миль, Огарёв раскурил папиросу и сощурился на ост.

— Газеты пишут: Того ждёт нас у Цусимы. Компетентные, прости господи, лица выражают уверенность. — Он затянулся. — А мы возьми да и не приди. Неловко выйдет, Андрей Николаевич. Человек готовился.

— Переживёт. Ему к нам ближе бежать, чем нам к нему.

Шли на север. Второе мая, третье. Жара отпускала по градусу в сутки. Май, к которому противник строил свою западню, начался.

* * *

Бумага догнала меня на третий день похода.

Разбор ночного дела у Ван-Фонга флаг-капитан назначил на «Суворове», и я шёл туда, честно говоря, за словом «спасибо». Слово там было приготовлено другое.

В приёмной штабной каюты сидели трое с бумагами — ревизор с угольными ведомостями, механик со стариков с ведомостью поломок, мичман с почтовым реестром. Ревизор держал свою стопку на коленях и время от времени поправлял её, чтобы у листов сошлись углы; механик читал свою, шевеля губами, будто проверял её на слух. За переборкой кто-то диктовал — ровно, без пауз, и диктовал давно: голос успел сесть.

Ставров разложил на столе три вахтенных журнала — наш, «Смелого» и «Расторопного» — и вёл разбор, как описывают имущество после пожара.

— Время открытия огня по журналу «Смелого» расходится с вашим на четыре минуты. Чем объясните?

— Тем, что на «Смелом» вахтенный начальник писал журнал после боя, а мой — под снарядами. Ночью, в деле, четыре минуты — это не расхождение. Это точность.

— Далее. Набор огней, поднятый вами перед открытием огня. — Он положил ладонь на лист, где моё же донесение было расчерчено красным. — Красный, белый, красный. В сводах Российского флота такого набора нет. Кем он разрешён к употреблению?

— Никем. В сводах его нет, потому что это не сигнал, а наживка.

— Далее. Вехи выставлены вами до донесения о минном заграждении, а не после. Порядок требует…

— Порядок требует, чтобы эскадра не подорвалась. Донесение писалось при свете. Вехи ставились в темноте, пока счисление было свежим. Поменяйте местами — и к рассвету не было бы ни счисления, ни вех.

— В военное время употребление неприятельских опознавательных…

— … дозволено обычаем морской войны до открытия огня, — сказал я. — Как чужой флаг на стеньге. Приказа я не нарушил: первым не стрелял. Проверьте по журналам — по всем трём, с любым расхождением.

— Дозволено, — согласился Ставров, и карандаш его не остановился. — Тогда запишем дозволенное. «Ответный огонь неприятеля, вызванный сигналом лейтенанта Маринина, повлёк ранение трёх нижних чинов и командира миноносца». — Он поднял глаза. — Формулировка верна? Могу написать «повлёк спасение эскадры» — но тогда раненых придётся вычеркнуть: они в той редакции ни при чём.

На это у меня ответа не было. Обе редакции были правдой. И обе — его.

Он вообще не спорил — он записывал. И от этого его карандаша, неторопливого, аккуратного, было тошнее, чем от ночных всплесков: я видел, как моя ночь, шесть моих минут, трое посечённых и Вельский с чёрным рукавом ложатся в папку, где им предстояло жить дальше формулировками.

Начальник миноносцев сидел тут же и молчал до конца. Своё он сказал одной фразой, уходя:

— Одна ночь за завесой — один миноносец в ремонте. Арифметика вашей школы, лейтенант. Продолжайте в том же духе — к настоящему делу останетесь без звена.

* * *

Со «Суворова» я шёл катером. После обеда, в самую жару. Гребцы работали лениво, по-послеобеденному.

Сигнал подняли, когда мы были на полпути.

Тот самый набор, которым здесь вешали бельё разносов. Звену — «неудовольствие командующего». За самовольное употребление огней, не предусмотренных сводом. На фалах. На виду у всей эскадры.

Я прочёл его снизу, с воды, задрав голову. Как всякий.

Прочли и гребцы. Флаги они читают: не всё и не все, но «неудовольствие» на «Суворове» знает последний кочегар.

Никто не обернулся. Никто не сбился. Загребной только чуть добавил, и катер пошёл ровнее.

Молчали они всю дорогу. Этого молчания я не заказывал.

У трапа стоял боцман. Лицо каменное, как кнехт. По лицу всё было ясно: бак обиделся за своего командира. Всерьёз, по-семейному.

Фразу я приготовил ещё на воде.

— «Неудовольствие» к делу не подошьёшь, — сказал я. — А банку — уже подшили.

Боцман подумал. И пошёл передавать.

Передал не так. К вечеру фраза ходила по палубе приказом молчать. Что ж. Тоже польза.

Сизов нашёл меня сам, у кормового аппарата.

— Ребята довольны, ваше благородие.

— Чем?

— «Неудовольствием». — Он обтирал ветошью привод. — Это ж как медаль. Только эту дают за дело, а не за смотр. Спросите любого — хоть сейчас.

И тут я поймал себя: пока он вытирал привод, я уже прикидывал, куда их в этот «хоть сейчас» поведу.

Прикинул быстро. И охотно.

Хуже обиды была другая мысль, и пришла она уже в каюте: у Ставрова ведь не первый лист на меня. Там, в его папке, лежит уже год моей войны — рапорты, расхождения журналов, чужие огни, артурские вольности.

Вечером на «Сторожевой» пришла записка от флагманского штурмана — без подписи, карандашом: «Набор огней сообщите. Велено расписать по всем миноносцам завесы».

Вельскому я в тот день отписал в лазаретную каюту два слова: «Наука дороже рукава». Он ответил тремя: «Рукав казённый, ваше благородие». Почерк был прежний, с нажимом, — только приписок в нём больше не водилось.

* * *

Дымы на осте Одинцов взял на пеленг четвёртого мая, до полудня.

Два дыма. Дистанция — на пределе видимости. К вечеру — те же два дыма, тот же пеленг, та же дистанция.

Разведчик так не ходит. Разведчик подбегает, считает и