Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Мазок света под чужим козырьком не спешил.

— «Я вас нашёл вашей же арифметикой, ваше благородие».

Пауза. И ещё:

— «Так и японец посчитает».

Огонёк погас.

К четырём утра оба балтийца ходили тёмными и тихими.

На рассвете мы вернулись к эскадре, и сигнальные фалы «Суворова» были пусты. Час пусты. Два часа пусты.

— Не понимаю, — сказал командир «Блестящего», в третий раз оглядев флагман в бинокль. — За всякую мелочь — сигнал с неудовольствием. А тут — ничего. Совсем.

— Привыкайте, — сказал я.

* * *

Макаров, отпуская меня в этот поход, сказал у трапа: в чужом штабе не воюйте, пусть читает.

Французы тем временем вежливо выжимали эскадру из Камрани, и она снималась и вставала бухтой дальше, как ярмарка, которую гонят с площади на площадь; в Ван-Фонге я каждое утро отвозил в штаб короткий рапорт о ночной работе завесы, писанный скучным почерком ведомости, и с ним — кальку.

На пятое утро дежурный флаг-офицер, мичман с обгоревшим носом, принял папку двумя пальцами и, не раскрывая, положил её на стопку таких же.

— Входящий номер?

— Номера нет.

— Тогда это не бумага. — Он не грубил, он был занят. — Это ляжет сюда. — Он показал подбородком на стопку. — Тут с марта лежит.

Спорить я не стал. Уехал и написал шестой.

Папку возвращали к вечеру катером, всегда молча. На шестое утро я взялся за тесёмки и остановился: узел был не мой.

Я развернул кальку и поднёс к иллюминатору. По дугам шли точечные наколы измерителя — редкие, ровные, на каждой дуге, до последней.

Кто — я не знал. Спрашивать было не у кого.

Рапортов набралось семь. На восьмой день меня позвали.

На большом штабном столе кальки легли рядом с картой похода: охранение эскадры на переходе, расписанное по науке нашей артурской ночи. Миноносцы — не при броненосцах, где они слепнут в чужой тени и глохнут в чужом дыму, а вынесенной завесой навстречу темноте, тремя сменами: одна работает, одна отдыхает, одна стоит в готовности как резерв. При каждой смене — крейсер-поводырь, который собирает её звенья голосом теневых позывных. И отдельной строкой: госпитальные суда с их конвенционными огнями на тёмное время отпускать за горизонт, к утру подтягивать — конвенция предписывает им светиться, но нигде не сказано, что светиться они обязаны посреди эскадры.

Возражали двое, и по-разному.

— Мои командиры — не гардемарины, чтобы их переучивал лейтенант, — сказал начальник миноносцев эскадры — капитан второго ранга, лицо высушено всеми широтами похода. — Они привели корабли с Балтики. Без завес и поводырей.

— Привели, — согласился я. — И «Блестящий» с «Бодрым» за одну ночь взяли всё, что я мог им дать. Не потому, что я учил. Потому, что они умеют. Я предлагаю переставить корабли. Люди останутся при своей выучке.

— В походной описи, — Ставров говорил негромко и раскладывал слова, как бумаги, уголок к уголку, — миноносцы расписаны по отрядам. Ваша схема означает переписать поход. Каждое перестроение — это уголь, сигналы, риск столкновений и новые ведомости. Кто понесёт ответственность за то, чего ваша завеса не поймает?

— Я.

— Это слово, — сказал Ставров. — А я спрашиваю про подпись.

Флагманский штурман, не поднимая головы от кальки, постучал измерителем по разложенным листам:

— Дуги у него считаны верно. Я проверил все. При такой завесе ночная атака упирается в миноносцы за восемь миль до броненосцев. При нынешнем ордере — в броненосцы.

— Подпись будет, — сказал я. — На схеме, если её примут. Под каждой дугой отдельно.

Штабное помещение молчало; где-то в корме звякала посуда буфетной, сквозь открытый иллюминатор несло с берега зеленью и гнилью — Ван-Фонг стоял у самого борта, — и жара была такая, что сургуч на пакетах в шкафу, должно быть, размягчался сам собой, без свечки. Рожественский всё это время стоял у карты спиной к нам и ни разу не перебил. Потом повернулся.

— Завесу принять. Смен — две. — Он посмотрел на меня. — Третья смена — это люди и уголь, которых у меня нет. Госпитали останутся при эскадре. Всё.

— Ваше превосходительство, без третьей смены завеса после первого же ночного боя останется без резерва. Дыра.

— Дыра, — повторил он. — Запишите в журнал: докладывал, предупреждал. Когда дыра выстрелит — спрошу с себя. До тех пор — с вас.

— Есть. Две смены, — отозвался начальник миноносцев. Смотрел он при этом мимо командующего, на меня, и взгляд обещал: каждая царапина на его кораблях будет отныне записана на мой счёт.

А вечером на «Сторожевой» доставили пакет: копию схемы, заверенную штабом, с угольными ведомостями на обе смены. Внизу последнего листа, под чертой, стояла пометка — почерк ровный, буква к букве, без единой помарки: «Ответственность за действие и бездействие завесы — на предложившем. Внесено в опись похода. Ст.»

* * *

Двадцать четвёртого апреля, в воскресенье, была Красная горка.

На юте с утра поставили аналой и вынесли образ; иеромонах с «Суворова» объезжал эскадру катером по расписанию, точно угольщик, и до миноносцев добрался к восьми, охрипший уже на третьем корабле. Команда стояла в чистых рубахах. Комендор с носового, оглохший на правое ухо ещё в январе, крестился на полтакта позже всех — по чужим рукам; никто не ухмыльнулся. Пели вразнобой, но старательно; тенор Гаврилова вёл, как вёл он руль — ровно и без украшений.

Я отстоял службу вместе с командой, а после сел в каюте писать. Лист лучшей бумаги я ещё в Шанхае выменял у баталёра на английский перочинный нож; чернила на жаре густели, как смола, и я писал карандашом, твёрдым, чтобы не размазать.

«Вера Алексеевна. Нынче тот день, который Вы записали. Я его не потерял — я его занял, как занимают деньги: под проценты. Отдавать буду по возвращении, и чем дольше хожу, тем больше набежит. Судовой батюшка отслужил утром; я стоял и считал мили — грехи подождут. Выходит меньше, чем нам обоим кажется по ночам».

Написать я хотел ещё одно: что схему приняли, урезав на треть, и что дыра шириной в смену записана теперь на меня.

Карандаш вывел «Я расписался за» и остановился.

Лист был один. Твёрдый карандаш не берёт ни резинка, ни хлебный мякиш, только скоблить, — а по скоблёному ей писать