Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Такой карты я не видел с Артура: на ней жили три моря разом.

У Шантунга стоял красный кружок с датой — Макаров; сводка пришла ночью, кружным путём, через Чифу, и была в ней одна строка, которую в этом штабе год не надеялись прочесть: первая эскадра — семь броненосцев, «Баян», крейсера — вышла в море и держится на меридиане Шантунга, между нами и Того. Балтийский лейтенант из штабных прочёл это вслух дважды, с одинаковым недоверием.

— Артурская эскадра в море, — сказал он наконец. — Год назад за такую сводку рассказчику набили бы физиономию. На Мадагаскаре — точно набили бы.

Я смотрел на этот кружок дольше, чем следовало. Где-то там, в полутора тысячах миль, старик, отдавший мне два пакета, сам вывел свой флот в море — семь броненосцев, год простоявших в осаде, — и встал между нами и всей японской силой: приманкой и щитом. Рожественский, проходя вдоль стола, тронул красный кружок пальцем — коротко, как проверяют, не сотрётся ли, — и ничего не сказал.

У Корейского пролива стояли три синих косых креста — Владивостокский отряд: «Россия», «Громобой», «Рюрик» — все три, живые, вторую неделю резали японские каботажные дороги на виду у Камимуры, отходили к северу, возвращались, и сводки при крестах лежали короткие и вкусные, как трофеи: у Гензана взяты и потоплены два войсковых транспорта, каботаж между Симоносеки и Фузаном встал — шкипера отказываются выходить без конвоя.

Камимура с четырьмя броненосными крейсерами дёргался за тремя рейдерами на всей длине своей цепи, не смея бросить пролив и не умея догнать. Три против четырёх. Я сосчитал дважды и промолчал.

А сам Того молчал. На всей огромной карте, среди кружков, крестов и дат, его не было нигде. Ни кружка. Ни креста. Ни даты. Флаг-капитан, перечисляя обстановку по морям, дошёл до этого места, сказал: «Сведений нет», — и перешёл к углю.

— Ваше мнение, лейтенант? — Флаг-капитан спрашивал без подвоха, по-рабочему. — Вы у нас по ночным засадам первый.

Я смотрел на карту и прикидывал, как прикидывал бы он: у него две цели, идущие на соединение, и он может бить только одну; ждать у Цусимы — пропустить Макарова к нам, идти к Шантунгу — открыть нам Цусиму, а разорваться нельзя.

— Я бы ждал не у пролива, ваше высокоблагородие. Проливов много, а точка встречи у нас одна. Где бы она ни была назначена — он будет искать её. Ему нужна не Цусима. Ему нужно наше рандеву.

Начальник миноносцев оторвался от карты — впервые без счёта.

Тут же, у карты, штаб принял и второе решение — молчать: станциям эскадры работу на передачу запретить вовсе, вплоть до соединения, пусть ищущий слушает пустоту. Приказ развезли по отрядам катерами, под расписку.

Расходились от карты молча; у двери начальник миноносцев придержал меня на полшага — коротко, без свидетелей:

— Ночной поворот ваша завеса отработала чисто. Я записываю не только царапины, лейтенант. Ведомость у меня одна, графы — разные.

Завеса — да.

Про таблицу он не сказал. Таблицы он не видел.

Отвечать я не стал. Тронул козырёк и пошёл к катеру.

* * *

Ночь после совета телеграфная рубка «Суворова» не спала.

Юг молчал. Впервые за неделю. Торопливая искра, что вела нас от Ван-Фонга, пропала из воздуха вместе со своими дымами.

Зато заговорил норд. Работа размеренная, сильная. Станция большая — не миноносец.

В рубке горела одна лампа под зелёным колпаком. Пахло озоном, лаком и крепким холодным чаем. Смены сидели по четыре часа — больше уши не держали.

Порядок был простой. Каждый чужой разговор — строкой в тетрадь: время, сила, почерк.

Красноглазый телеграфист снял с головы телефон и подал мне. Я приложил к уху.

Сперва только треск. Потом сквозь треск пошло: ровно, мерно, сильно. Одно и то же. Пауза. И снова то же самое.

— Откуда? — спросил я.

Он развёл руками.

— Направления искра не даёт, ваше благородие. Силу даёт. Почерк даёт. Больше ничего.

Он забрал телефон и ткнул пальцем в тетрадь.

— Сила растёт четвёртую ночь, — сказал он. — И это, ваше благородие, не разговор. Это розыск. Спрашивает одно и то же. Помногу раз.

— А ему?

— А ему не отвечают. Наш южный пропал — его зовут, а его нет.

Вторая смена спала тут же, на палубе рубки, поперёк, в шинелях — чтобы не терять четверть часа на переход. Тетрадь телеграфист писал уже левой рукой. Правая к четвёртому часу не разгибалась.

Мы шли на север тёмными. Тетрадь за четвёртую ночь приняла двести восемнадцать чужих строк. Своих в ней не было ни одной.

* * *

«Цусима пуста» пришла восьмого мая, и пришла дважды.

Сперва — сводкой через Чифу, скучным консульским сводом: «Рыбаки и каботаж сообщают: в проливе и у Мозампо больших дымов нет вторую неделю; угольные склады Мозампо грузят пароходы, назначение неизвестно». Потом — живьём: встречный германский пароход, остановленный крейсером для опроса, показал, что шёл Цусимским проливом четверо суток назад и не видел там ни единого военного дыма. Шкипер, говорят, был этим обстоятельством совершенно доволен: меньше военных — спокойнее фрахт. Опросный лист с его показанием штаб размножил и разослал по отрядам.

Наш экземпляр пришёл с катером. Лист был в две графы: слева вопрос, справа ответ — за шкипером, слово в слово.

Военные суда в проливе — нет. Дымы на горизонте — нет. Миноносцы, дозоры, сторожевые катера — нет.

«Нет» стояло почти в каждой графе. В остальных шкипер писал про уголь, погоду и фрахт.

К вечеру сводку — небывалое дело — приказано было прочесть по всей эскадре, вслух, перед фронтом команд. И я услышал то, чего не слышал ещё никогда, — как смеются сорок кораблей.

Это начиналось негромко, с бака на бак, через воду: месяц. Месяц ждал нас в самой узкой двери Востока, копил, готовил, расставлял — а мы прошли другим коридором, и вся его засада, вся эта прославленная западня, простояла пустой, как театр, в который не приехала труппа.

Наш боцман, каменный человек, трижды перечитал сводку у грот-мачты вслух — для всех вахт по очереди — и всякий раз к слову «пуста» добавлял от себя одно и то же непечатное определение пролива, от которого команда сияла.

В