Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

class="p1">Залп в упор. Ещё. Сверкнуло у него на баке. На миделе. Он стоял. Отвечал двумя стволами. Тени доворачивали. Полторы минуты. Ровно те, за которые вторая смена сжимала шов с концов.

— Право на борт! Полный!

«Сторожевой» шёл к нему через чужой огонь. Гаврилов держал руль без слова. Снаряд лёг перед скулой — окатило. Второй прошёл выше — по ушам мазнуло горячим. Кто-то на баке коротко, шёпотом выругался. Никто не пригнулся: некогда.

Ближняя тень выкатилась из-за «Блестящего» — на пистолетной, на двух кабельтовых, разворачиваясь для пуска по нему, стоячему.

Сизов ждал этого часа с Камрани.

— Аппарат — пли!

Толчок. Фосфорная строчка ушла от борта — прямая, торопливая, наша. И упёрлась.

Тень переломилась светом изнутри — короткой вспышкой в самом корпусе, будто в ней зажгли и тут же захлопнули печь; потом дошёл звук, тяжёлый, двойной. Она осела кормой.

У аппарата, в отсвете чужого пожара, я мельком увидел лицо Сизова. Он не крестился и не скалился. Он смотрел на свою работу, как печник смотрит на первую протопку сложенной печи.

Вторая тень отвернула. Ей вслед с фланга уже работал «Буйный» — насевший, злой, балтийский; его комендоры проводили её огнём до края свечения, и уходила она, волоча за собой рыжий язык пожара.

Шов сомкнулся. Вторая смена стояла на местах, целая и злая. Больше в него не постучали.

До рассвета я держал завесу в струне, а «Сторожевой» — у борта «Блестящего».

Бросательный дошёл с первого раза, проводник выбрали быстро — руки у них ещё были. Перлинь завели в носовой клюз, я дал малый вперёд и потянул. Конец вышел из воды, отжался, зазвенел — и лопнул. Его резало о планширь, вывернутый наружу рваным цветком; железо там было ещё горячее, от него шёл пар: по этому месту всю ночь били водой.

Второй завели правее, через уцелевший клюз. Я снова дал ход, едва выбрали слабину. Ждать я не мог: рассвет, дымы на осте, побитый миноносец у меня на конце.

Лопнуло на второй минуте. Обрывок хлестнул по надстройке и лёг на палубу мокрой змеёй.

С «Блестящего» командовали приёмкой сами. Дьякон стоял у них на баке — в фуражке, примотанной бинтом поверх, — и бас его этой ночью ещё держал.

— Мат под скулу! А ход давай ползком, Андрей Николаевич. Ползком.

Мат подложили. Я дал ползком. Пошло с третьего.

* * *

Утро десятого мая считало.

«Блестящий» шёл у нас на буксире с креном на левый борт, с обгоревшим щитом носового орудия и дырой в первой трубе, сквозь которую при желании можно было разглядывать облака. На его юте лежали пятеро, накрытые брезентом, и шестой — комендор, не доживший до фельдшера получаса. Утром «Блестящий» семафорил медленно, по-ученически, с паузами не там. Про скорого я не спросил.

К полудню «Блестящего» приняла под борт «Камчатка»; её мастеровые уже на подходе висели на леерах, прикидывая работу, и старший инженер прокричал в рупор что-то ободряющее про «недели не простоите».

Мы проходили с буксиром вдоль линии, и на броненосцах люди снимали фуражки.

Командир «Блестящего» нашёл меня глазами с борта, когда заводили второй конец. Голос у соборного дьякона сел до хрипа.

— У нас за такие фокусы… — Он не договорил своей старой шутки. Махнул перевязанной головой. — Учите дальше, Андрей Николаевич.

* * *

Панихиду служили на юте «Блестящего» в шестом часу, когда солнце ушло за «Камчатку» и её краны легли на воду длинными тенями; иеромонах добрался к нам катером, невзирая на ход, и стоял на чужой развороченной палубе так, будто служил у себя в приделе.

Свёртков было шесть. Их зашили за день — парусиной, по-старому, и в ногах у каждого положили груз; лежали они на оструганной доске, накрытые Андреевским флагом, и доску держали двое, потому что палуба под ней была в буграх от ночного.

Дьякон стоял в головах, и фуражку он снять не мог: она была примотана к голове бинтом ещё с ночи, и так, в фуражке, он всю панихиду и отстоял — единственный на юте с покрытой головой.

Читать над ними по бумаге было некому: у дьякона к вечеру голос сел совсем, и он только показал мне на своё горло, потом на список.

Список писал корабельный писарь, и писал он скверно, торопливо, с нажимом не в ту сторону, так что я разбирал его буквы, как разбирают чужую прокладку. Первые три фамилии я прочёл ровно, на четвёртой запнулся и прочёл её так, как она была написана. Из строя негромко поправили — не меня, а бумагу. Я повторил, как надо, и дочитал все шесть.

Потом пел иеромонах, и под «Со святыми упокой» доску подняли ногами вперёд и положили на планширь, и по горну каждый свёрток уходил из-под флага сам, тяжело, почти без всплеска: вода стояла ровная, тёплая, майская, и закрывалась над ними так же ровно.

Караул дал три залпа.

Доску унесли последней. Она была мокрая. Матрос вытер её рукавом и понёс под мышкой.

* * *

Разбор на «Суворове» вышел коротким.

Я доложил счёт стоя, по бумаге: торпед противник сжёг впустую четырнадцать, попаданий в линию — ноль; у него один истребитель потоплен, второй ушёл горящим; у нас «Блестящий» на буксире и шесть человек.

Флаг-капитан записывал за мной. На четырнадцати перо у него пошло скоро, на шести — стало, и цифру он поставил дважды: сперва не в ту графу, потом зачеркнул и вписал куда надо.

Рожественский дослушал и сказал, глядя в журнал:

— Дыра выстрелила. Я обещал спросить с себя — спрашиваю. Третьей смене завесы — быть: миноносцы внутренней линии передаются в завесу, транспортам сомкнуться и терпеть. В вахтенный журнал занести: предупреждение лейтенанта Маринина от шестнадцатого апреля подтвердилось делом девятого мая. — Он закрыл журнал. — Готовьте представления на отличившихся. На всех, без разбора эскадр.

Планшет висел у меня на ремне. Вторая калька была в нём; за апрель и май сгибы на ней протёрлись до дыр в пересечениях. Клапан я застегнул.

Начальник миноносцев писал представления сам, при мне, пером, которое от нажима прорывало бумагу, и я видел первую строку его списка: командир эскадренного миноносца «Блестящий». Вторую он начал с фамилии Сизова.

— Минёр ваш, — сказал он, и перо не остановилось, — с двух кабельтовых, в ночном деле, с первого выстрела. Я такое видел на призовых стрельбах. Днём. По щиту.

— Он год ждал, ваше высокоблагородие.

—