Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

у сигнальщика стоит командир и диктует по слову: смену разводить не разом, а внахлёст, по звеньям, — первое звено сдаёт участок второму и снимается с дуги только после того, как второе на нём встало; а если внахлёст никак, то сдвинуть весь развод на час раньше, пока луна не села в гряду и на воде ещё хоть что-нибудь видно.

Свет шёл ко мне долго, по букве, и я дочитал его прежде, чем Одинцов договорил вслух.

Он был прав. Такой шов затягивают одним из двух: третьей сменой или внахлёстом. Третьей смены у завесы не было.

Оставался внахлёст, и внахлёст я знал с другой стороны: на одной дуге в одну минуту работают два звена, которые друг друга не ждут, — и первый же силуэт между ними опознают неправильно.

— Развод по расписанию, — продиктовал я. — Стык держу своим звеном.

Одинцов отмахал это в спину уходящему свету. «Блестящий» помолчал дольше, чем нужно на «понял», — и ответил «понял».

А следом добавил от себя командир, и его дьяконский бас разобрали, наверное, и без семафора:

— Сегодня без фокусов, Андрей Николаевич?

— Сегодня всё по уставу. По нашему.

* * *

Стая собралась к закату — Одинцов насчитал на осте одиннадцать дымов и бросил считать, потому что за ними вставали новые. С «Суворова» отработали короткий сигнал готовности, и по эскадре он прошёл без единого повторного запроса.

Стемнело быстро, по-южному. Луна поднялась к десятому часу — ущербная, тяжёлая — и увязла в облачной гряде: свет сочился пятнами, и пятна эти медленно ходили по воде, как прожектора, которых никто не зажигал. Море светилось: каждый бурун, каждый след на воде ночь подписывала фосфором.

Госпитали ушли за горизонт ещё с закатом, и впервые за поход за кормой эскадры не горело ничего рукотворного. В этой темноте сорок кораблей ждали, и ждала завеса — растянутая на восемь миль впереди, звено к звену, как настороженный перемёт.

* * *

Первая волна пришла в одиннадцатом часу, с зюйд-оста, и пришла по-хозяйски: над завесой лопнул осветительный снаряд, за ним второй — из глубины стаи работало что-то покрупнее миноносного калибра. Они хотели видеть, куда идут.

Увидели.

Завеса встретила их фронтом, на полных ходах.

— Право десять. Полный.

«Сторожевой» лёг на пересечку. Второй и третий пошли за мной, уступом. Мы не стреляли. Мы становились на дороге.

Первый отвернул сразу. Второй — увидев наш бурун. Третий не отвернул.

Он шёл лоб в лоб.

— Носовое — огонь.

Ударили. Мимо. Ещё. Мимо.

Он не отвернул и на пяти кабельтовых.

— Так держать.

Он ответил не из пушки. С хода, с невозможного угла, лишь бы не даром.

Фосфорная строчка вышла у него из-под скулы и пошла. Не в нас. Под корму, мимо, в трёх саженях. Я видел её всю, от борта до конца: зелёная нитка на чёрной воде, ровная, деловая. Она уходила в пустое море. Туда, где по его расчёту стояли броненосцы.

Там стояла вода.

Он разошёлся с нами бортами и ушёл в темноту, разряженный, ни с чем.

Над головой лопнуло. Свет встал над завесой, качаясь на парашюте. И выел глаза начисто.

— Так держать! Второй — справа!

Тройка шла вслепую, как шла минуту назад. Я командовал по памяти.

Свет догорел и упал. Море вернулось — чёрное, в зелёных строчках.

Южный край жал Огарёв. Дважды за час его бурун проходил у меня по носу, и оба раза следом, отворачивая, шёл чужой. Севера я не видел вовсе. Оттуда всю волну шла стрельба, короткая, парами: Вельский держал свой край так, чтобы это было слышно.

Нам тоже прилетело: осколок вспорол планширь в аршине от Одинцова и ушёл, не представившись.

Я вёл свою тройку через этот огонь и успевал думать одно: они рассчитывали на завесу при броненосцах, слепую и глухую в чужой тени. А напоролись на завесу за восемь миль до броненосцев.

* * *

К полуночи первая волна выдохлась. Семь или восемь фосфорных строчек прочертили пустую воду там, где эскадры не было и быть не могло. Волна отвернула на ост — собираться и думать.

Смены докладывали по очереди, тенями. Совсем даром не обошлось и это: на «Бодром» осколками посекло двоих у кормового орудия, на «Громком» перебило фал и снесло вьюшку. Мелочь, доложили мне. Я внёс её в журнал завесы.

«Бодрый» отвечал верно и не сразу: на уставное «понял» кладут два счёта, а он держал четыре, и я стоял и слушал эту паузу до самого конца. За ней была их палуба: двое у кормового, фельдшер над ними с притушенным фонарём — и сигнальщик, который отвечает мне и всё это время смотрит туда.

Гаврилов не сменялся с вечера, и руль он держал по-прежнему ровно, а вот плечи у него за эти часы свелись к шее и обратно уже не разводились, сколько он ни перехватывал рукоятки.

Одинцов считал дымы на осте по дальним вспышкам, сбился, начал сначала и сбился опять — а потом оглянулся на меня, чего за ним не водилось с самой Камрани.

Я взял бланк и продиктовал по звеньям первой смены тот самый запрос, в котором вечером отказал «Блестящему», только грубее и проще: держать участки за стык, не разводясь.

Ответы пришли сразу, и все до одного были «есть».

Я смотрел на эти «есть» и слушал, как «Бодрый» держит свою паузу в четыре счёта. Час они бы мне отдали. Отдали бы негодным.

— Отставить запрос. Развод по расписанию.

Одинцов отмахал отмену и ничего не спросил.

* * *

Два сорок. Стык.

Я стянул своё звено к самому шву заранее. Больше дать было нечего.

Первая смена снималась с дуги. Люди по восемь часов на постах. Вторая растягивалась, принимая участки. На четверть часа завеса становилась забором с выломанными досками.

Ни ракеты, ни выстрела с их стороны — вторая волна шла на слух и на счёт. Я почувствовал их раньше, чем увидел: по тому, как замолчала своя вода.

И они пришли в шов. С оста. Тихие.

Остальная волна в этот час ломилась в дуги наотмашь, со светляками над головой, для шума — тратила торпеды в фосфорную пустоту. Эти двое шли молча. На дело.

Две тени. Ход полный. Курс — в разрыв, мимо дуг, к линии.

«Блестящий» стоял ближним к шву. Он не успевал ни отжать, ни отрезать. Он успевал одно.

Он развернулся поперёк их курса и встал.