Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

— Знаю.

— Знаете, — согласилась она и пошла к дверям, ровно, не оборачиваясь, и уже через плечо, голосом старшей сестры на обходе, добавила: — Возвращайтесь целым.

Я довёл её до дверей. Прощаться при часовом она не стала — кивнула, как кивала раненым, которым завтра на перевязку, — и дверь затворилась. Я постоял с полминуты и пошёл вниз, к гавани. Дорога под ногами была сухая, весенняя.

* * *

Вечером накануне выхода я собрал командиров у себя — Огарёва и Вельского, при штурманской карте и жестяном чайнике, который Лобов раскочегарил до самоварного духа. Огарёв слушал, привалившись к переборке и полуприкрыв глаза; Вельский сидел прямо, и шею ему тёр воротник нового кителя.

Дорогу разложили по суткам и по углю: Чифу, вдоль китайского берега — Шанхай, оттуда большой переход к Аннаму. Ямы грузим под пробку да ещё мешками по палубе, как ходила через океаны Вторая эскадра, — некрасиво, зато без чужих портов, где каждый угольщик — соглядатай. Чужим не козырять: увидели дым — доложили, отвернули, сосчитали.

— А ежели бой навяжут? — спросил Вельский тем старательным голосом, каким на экзамене просят билет потруднее.

— А ежели навяжут, — сказал Огарёв прежде меня, с ленцой, глаз так и не открыв, — то навязавший об том пожалеет, но пакет всё одно поедет дальше. На том корабле, который целее. Так, Андрей Николаевич?

— Так. Пакет старше любого из нас. Заучите это, Сергей Павлович, крепче семафорной азбуки: придётся выбирать между мной и пакетом — выбор сделан заранее, и не в мою пользу.

Вельский поглядел на меня и записал в свою книжку — молодым почерком, с нажимом.

Потом — вахты, вода для котлов, сигнальные своды: у Второй эскадры они свои, и Одинцову было велено выучить разночтения назубок, чтоб при встрече не переспрашивать флагами на виду у всего света. Сизов доложил о торпедах — все восемь пересмотрены, зарядные отделения сухие. Крутиков прислал со «Смелого» ведомость, надписанную почерком, который читался как ворчание.

Командиры разошлись по катерам за полночь. В гавани стояла новая, непривычная тишина — без дальней канонады, без прожекторных лучей над сопками; просто ночь, просто вода, просто три миноносца под парами. У сходни Лобов вполголоса отчитывал молодого за неровно уложенные мешки с углём — по-хозяйски, со вкусом. Мешки перекладывали.

* * *

Вышли двадцать первого, с рассветом, как назначено.

Боны развели без гудков; провожатых на стенке было мало — война приучила город не махать вслед. На выходе, у кромки фарватера, из воды по-прежнему торчали мачты затопленных брандеров — обросшие, с сорочьими гнёздами сигнальных обрывков; лоцманы огибали их привычно, как огибают старое дерево на дворе. Одинцов у дальномера взял по Золотой горе первый замер — не по надобности, а чтоб рука вспомнила утреннюю работу, — и вполголоса продиктовал отсчёт сигнальщику. Створы остались за кормой, потом остался Тигровый, потом всё, что всю эту войну звалось у нас коротким словом «дом», сжалось в бурую полоску между морем и небом.

В кают-компании, за поздним чаем, Одинцов разбирал почту, взятую с последним катером, — на отряд уже шли газеты, письма, казённые пакеты, вся та бумажная кровь, которую год пережимала блокада. Английский лист из Чифу он отложил мне: там, между хлопком и фрахтами, стояла заметка на четверть колонки. «Адмирал Того с главными силами занял позицию, надёжно прикрывающую Корейский пролив. Компетентные лица в Токио выражают уверенность, что русская Балтийская эскадра будет встречена и разбита на подходах к Владивостоку, как то диктует военная необходимость и география».

Я перечитал дважды и отдал лист Огарёву — он как раз перебрался к нам с «Смелого» на вечерний доклад. Огарёв прочёл, хмыкнул и вернул.

— География, — сказал он со вкусом, будто пробуя слово на зуб. — Он ждёт их у пролива, потому что им положено идти во Владивосток. Так в его науке написано. А что им теперь есть куда идти, кроме Владивостока, — этого в его науке ещё нет. Опоздала наука.

Я забрал у него лист, отчеркнул ногтем строку о проливе и отдал Одинцову:

— Подшить к бумагам для адмирала. Пригодится.

Огарёв ушёл к себе затемно, а я поднялся на мостик принять ночную вахту у Одинцова. Отряд шёл на зюйд экономическим, три кильватерных огня в затылок друг другу; справа по борту в дымке угадывался китайский берег, слева не было ничего до самой Формозы. Гаврилов сменился, у штурвала стоял его подручный; Сизов внизу, судя по глухому постукиванию, в третий раз за сутки перебирал крепление аппаратов. Всё было на местах.

И тогда сигнальщик — новый, из пополнения, голос ещё петушиный — окликнул с крыла:

— Дым, вашбродь! Левее зюйда, у самой воды… один. Нет — два!

Я поднял бинокль. На светлеющей южной кромке, там, куда нам было идти, стояли два дыма — тонкие, прямые, неподвижные, как два пальца, поднятые над горизонтом.

Море было наше. Но шли по нему не только мы.

Глава 2

Лавка без вывески

Дымы мы разобрали за час, пока светало.

Двое. Узкие корпуса, четыре трубы на пару. Истребители.

Держались в семи милях. На пределе ясного глаза. Шли сходящимся ровно столько, чтобы рассмотреть, и ни кабельтова ближе. Одинцов диктовал дистанцию каждые две минуты. Цифры говорили то, что я видел и так: нас обходят по дуге. Без злобы. По службе.

«Расторопный» отмахал семафором: «Боевая тревога?» Даже во флажках вопрос Вельского выходил старательно ровным.

— Ответить: отставить. Идём как шли.

Семь миль — не дистанция для наших пушек. Для их глаз — вполне. Для Вельского это был первый чужой дым в открытом море, и хорошо, что первый вышел вот такой, вежливый. «Расторопный» не удержался, отмахал вдогонку уходящим: «Дозвольте попробовать?»

— Ответить: «Не дозволяю. Мы им и так подарили три строки — курс, ход, время. Четвёртую пусть выдумывают сами».

Я смотрел, как головной чуть довернул, показывая нам скулу, потом оба разом легли на вест и стали уменьшаться. Через час это будет в Мозампо.

— Сосчитали нас, — сказал Огарёв, когда его катер вечером пришёл за приказаниями. — Быстро они. Обошли, посмотрели, ушли — и ни выстрела.

— Глаза — это ещё дёшево, — сказал я. — Дорого станет, когда