Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Остаток ночи дожали на упрямстве. Джонки провели через колено по одной. След в след. Интервал — кабельтов. Ван на головной сидел у жаровни так неподвижно, что казался частью такелажа. Только когда последняя джонка вышла на чистую воду, он вынул трубку и что-то сказал морю — коротко, без толмача. Толмач, спрошенный после, переводить отказался: не для записи.

Караван прошёл. Крепость получила свой хлеб, свой пироксилин и свою хину. В ведомости рейса всё это значилось строкой «доставлено полностью»; Ершову в этих ведомостях графы не нашлось.

* * *

Засаду на лёжку я выставил в ту же неделю: шестеро охотников из экипажа, посменно, с приказом брать живым.

Двое суток они пролежали в снегу над гребнем — по четыре часа смена, без огня, по-японски, — и научились за эти двое суток уважать человека, которого караулили: лежать так, оказывается, было почти нельзя. На третьи сутки я снял засаду и поднялся сам.

Лёжка не дождалась гостей — дождалась нас пустой. Человек ушёл, и ушёл не вдруг: снег был прибран, циновка свёрнута, будто съезжали с квартиры. Но в затишке под камнем, придавленная голышом — то ли забытая, то ли оставленная, — лежала записная книжица в клеёнке. Столбцы цифр. Даты. Часы. Я не читаю по-японски, но морскую запись узнаю на любом языке: это были наши проводки. Обе. С курсами, с числом вымпелов, с точками поворотов.

Вечером мы разобрали книжицу с толмачом, столбец за столбцом. Даты сошлись с моим журналом до одной. Первая запись стояла от двадцать девятого декабря — за сутки до первого рейса.

За сутки. Рейс готовился четверо суток; о точке рандеву знали трое; но о самом факте — о том, что коридор существует и первый караван выйдет на днях, — знал круг куда шире: интендантство, приёмная команда, комиссия со своей описью. Кто-то сказал японцу «жди», прежде чем мой первый караван отдал швартовы, и этот кто-то читал не фальшивый лист. Он читал воздух — разговоры, ведомости, сам факт учёта. Вывод я записал туда же, куда складывал всё, чему пока не было имени. Страниц там оставалось меньше половины.

И первый караван — тот, декабрьский, с погибшей джонкой — стоял в этих столбцах весь, от выхода до приёмки.

Они видели нас с первого рейса. Видели — и не тронули. Мины легли позже, после второго выхода, когда рисунок движения устоялся. Японец не хватал первое, что увидел; он ждал, пока привычка натопчет тропу, и бил по привычке. Я узнавал руку: так работал я сам.

Вопрос «почему не тронули сразу» имел и второе дно, о котором я старался думать сухо, по-канцелярски: если пост вёл записи с декабря, то записи эти уходили к кому-то. Сколько постов? Что ещё в их столбцах? Наши дозоры? Выходы канонерок?

Ершова я навестил в госпитале на третий день — с представлением на Знак отличия в кармане и с кульком сахару от кают-компании. Он лежал распухший, обмороженный по кистям и лицу, но живой и уже скандалил, что его держат. Представление выслушал равнодушно, кулёк принял с интересом. Пальцы ему обещали сохранить все, кроме одного.

— За палец не серчайте, ваше благородие, — сказал он мне сипло. — Пилить — девяти за глаза.

Вера Алексеевна проводила меня до дверей. У порога сказала — не понижая голоса, по-рабочему:

— Из вашего свёртка вчера взяли первое. Бинты и половину склянки. — Она помолчала. — Уговор в силе. Но я предпочла бы вернуть его вам полным, лейтенант.

— Я тоже, Вера Алексеевна. Я тоже.

— И вот ещё. — Она посмотрела мимо меня, в палату, где Ершов ворочался под тремя одеялами. — Он ночью бредил. Считал что-то — до двадцати двух, и снова, и снова. Что такое двадцать два, я не спрашиваю. Я спрашиваю: у вас все люди так считают во сне?

Ответа она не ждала — ушла к своим койкам.

К Макарову я пошёл с книжицей в клеёнке и положил её на карту, как месяц назад — обрывок линя.

— Море я вычищу, — сказал я. — Тралы работают, колена запасные есть. Но воевать теперь придётся и за берег: покуда на сопках лежат чужие глаза, всякая моя тишина — бумажная. Прошу охотничью команду. Два десятка, из матросов-охотников да сибирских запасных, под мою руку. Сопки над бухтами надо сделать нашими — не флажком, а ногами.

Макаров листал книжицу долго, дольше, чем требовали столбцы.

— Берег, лейтенант, не ваша епархия, — сказал он наконец. — Была не ваша. — Он закрыл клеёнку и придвинул мне через стол. — Берите охотников. И вот что: этого — он кивнул на книжицу — в комиссию не давать. Совсем.

Охотники встали на сопки той же неделей: три поста, две смены, скрытые лёжки на гребнях — теперь уже наши. Командовал ими унтер из сибирских промысловиков по фамилии Черных. Первое его донесение пришло через двое суток и было коротким, как зарубка:

«Чужих нет. Следы старые. Сидим».

Глава 28

Соавторы

К явке я готовился, как готовятся к ночному бою: по карте, по часам и без иллюзий.

Саму явку, назначенную было на третье января, комиссия дважды отлагала без объяснения причин. Я получил лишний месяц на подготовку — и не задумался вовремя, на что этот месяц понадобился им.

Карта у меня была бумажная — в прямом смысле. Три вечера я сводил на один лист все даты этой зимы: когда какая бумага родилась, куда пошла, через чьи руки, и что после этого случалось на воде. Выходила таблица о двух столбцах. Левый — жизнь моих бумаг: опись прибывшего, ведомость расхода, запрос комиссии, ответ на запрос. Правый — жизнь японских мин и японских глаз: первая запись наблюдателя, первая закладка, вторая. Столбцы липли друг к другу, как мокрые листы. Всякий раз, как моя бумага проходила через одни и те же руки, правый столбец через два-три дня отвечал.

Через какие руки — о том таблица молчала. Бумаги комиссии проходили через многие. Но сам рисунок был красноречивей имени: штаб флота, интендантство, корабли отпадали один за другим, и оставалось единственное учреждение, через которое эти листы проходили все, — то самое, которое расследовало меня.

Огарёв повертел лист и так и этак, поглядел