Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

скаты, умирала на два фронта, отбивала гребень по три раза за световой день. Днём мы помочь ей могли немногим. Зато ночью, когда японец стягивал в мёртвые складки у западных подступов свежие батальоны для утреннего броска, — ночью наставал наш час. Складки эти не простреливались ни с горы, ни с фортов. Они не простреливались ниоткуда — так считал японский штаб, и до ноября это была правда.

С воды они простреливались все.

Сетка, резаная ещё в сентябре с Рощиным, легла на эти складки, как калька на промер, — линия в линию. Первую ночь мы отработали с дальних точек, по-строгому. Канонерка: залп, перенос, залп. Корректировка — с Высокой, по проводу. Сапёрного поручика на том конце я в глаза не видел — и полюбил, как родного, за одно охрипшее слово: «накрытие». Из складки, где копился батальон, к полуночи побежали. Утренний бросок не состоялся. Гора выдохнула и дожила до полудня без большой крови.

Вторую ночь японец пробовал хитрить: копился южнее, в другой складке. Сетка знала и её. Третью ночь его миноносцы вышли к Белому Волку — гонять наши канонерки. Их встретил Огарёв. К рассвету японцы дважды напоролись на его отряд там, где никого не должно было быть. Ушли, не разменяв ни одной нашей лодки.

Утром он поднялся ко мне докладывать — со стянутой к груди правой рукой и совершенно счастливый.

— Рупор в левой держал, — сообщил он раньше доклада. — Правая на холоде деревенеет ещё. Ничего. Орать я, выяснилось, и левой умею.

Так мы прожили восемь ночей. Я спал урывками, в рубке, между стрельбами. Счёт снарядам шёл на сотни. Комиссия по взаимодействию требовала ведомости — третье требование доставили нарочным прямо в разгар ночной стрельбы, и под ним стояла знакомая ровная подпись. Я слал ответы с опозданием на сутки, ссылаясь на обстановку. На шестую ночь у канонерок вышел штатный запас гранат — порт открыл эскадренные погреба без единой бумаги. Первый случай на моей памяти, когда интендантство обогнало войну.

Гора днём горела, ночью отдыхивалась. Японец терял к ней людей с расточительностью, которой я не понимал даже по книгам. Волна за волной, по своим же мёртвым.

А на девятую ночь всё повисло на волоске.

Разведка с горы дала: в приливной низине, у самой кромки, японец собирает не батальон — полк. Туда не доставала с якорных точек ни одна наша траектория. Последний довод. Утром гора не удержится: пехота на гребне держалась третьи сутки без смены.

Дострелить до низины можно было одним способом. Подвести канонерку к самой кромке. На глубины, где ей жить не положено. По промерам, которым верит только тот, кто их делал. Промеры делал я. В сентябре, с рейда, для сетки. Отлив по календарю начинался в два двадцать.

— Сядем, — сказал командир канонерки, глядя не на меня, а на карту. Он был старше меня чином и годами и имел полное право сказать «нет».

— Сядем — стащат, — сказал я. — Не дострелим — стаскивать будет некого. Утром гору снимут, а послезавтра ваша лодка будет тонуть в гавани под перекидным огнём с её вершины. Я эту арифметику знаю наизусть. Глубины — вот они, мои, сентябрьские. Под килем останется три фута.

— Три фута. — Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предлагающего пройти по карнизу. — А совесть у вас, лейтенант, останется?

— Останется. Я пойду впереди, на «Сторожевом», с лотом.

И мы пошли. «Сторожевой» — первым, ощупью, с лотовым на баке. Одолжить канонерке свою мелкую осадку я не мог — мог одолжить глаза: лот с моего бака сверял сентябрьские промеры, и канонерка ступала только туда, где цифра сходилась дважды. Ночь стояла беззвёздная. Вода — низкая. Справа, в темноте, дышала гора: вспышки, ракеты, чужой и свой огонь. Мы ползли сорок минут. Лотовый бросал и выбирал. Бросал и выбирал. Голос его к концу сел до шёпота, будто глубина была тайной.

На тридцать второй минуте лот дал два с половиной.

— Стоп машина. — Голос сел и у меня. Промер обещал здесь три с четвертью. Либо врал промер, либо за осень штормами наволокло песку. Канонерка за кормой застопорила тоже. Отлив уходил; каждая минута стояния съедала дюйм воды под килем.

— Право два румба, — сказал я. — Малый вперёд.

Через полсотни саженей лот дал три. Потом три с четвертью. Я разжал пальцы на поручне.

А потом «Сторожевой» всё-таки чиркнул. Мягко, песком по днищу, один раз — как проводят ладонью против шерсти. Звук этот все на мостике услышали не ушами — подошвами. Мы прошли. Канонерку провели правее чиркнувшей банки, по чистой цифре, — и она прошла, не коснувшись.

С точки, куда не положено заходить военному кораблю, она дала первый залп в три часа десять минут.

Низина вскрылась, как вскрывается муравейник под сапогом. Девятидюймовое и шестидюймовка клали в неё поочерёдно — круче, чем умеет любая полевая пушка. Бежать было некуда. С трёх сторон — скаты. С четвёртой — вода. И вода стреляла. Поручик с горы хрипел в провод поправки. Потом бросил поправки и хрипел одно: «Так! Так! Так!» На пятом залпе стволы у канонерки светились в темноте вишнёвым. Полк, собранный для последнего довода, перестал существовать как полк за двадцать минут.

Японские батареи нашли нас на исходе получаса. Первые всплески встали у канонерки за кормой. Потом слева. Потом она получила своё: раз, в полубак, со снопом искр и криком. Но отлив уже поджимал, и мы отходили. Повреждённая канонерка шла своим ходом, огрызаясь кормовым. «Сторожевой» шёл за ней, прикрывая дымом. Гаврилов ставил его так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Убитых на канонерке было двое. Раненых — семеро. Я записал их в свою графу ещё до того, как мы прошли боны, — при фонаре, покуда помнил фамилии со слов её командира. Командир, прощаясь, руки мне не подал: обе были заняты — он держал фуражку убитого комендора и не знал, куда её деть. Потом сказал:

— Три фута и было, лейтенант. Ровно три. — И ушёл к своим убитым.

Утреннего броска на гору не было. Не было его и на десятые сутки, и на одиннадцатые. Копить у горы стало негде. Все складки, все низины, вся мёртвая для сухопутной артиллерии земля простреливалась теперь с воды. Японский штаб знал, что она простреливается. И не знал, откуда мы возьмёмся в следующий раз.

*