Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Шпак поднял на меня взгляд. Его глаза были мутными от усталости, лицо бледным, почти серым.

— Подожди… — он покачал головой, и это простое движение, казалось, потребовало от него огромных усилий. — Дай мне минуту. Или час. Или несколько часов. — Он провёл рукой по лицу, размазывая пот. — Я пуст, Разумовский. Эта тварь высосала из меня почти всё. Мне нужно восстановиться. Минимум несколько часов, а лучше — до завтра.

Я посмотрел на него и понял, что он не притворяется. Менталист действительно был на пределе. Его Искра, которую я видел через Сонар во время операции теперь едва тлела, как угасающий уголёк. Он отдал всё, что имел, чтобы вытащить паразита из Вероники.

И я сам чувствовал себя не лучше. Гул в голове не прекращался, руки дрожали, перед глазами всё ещё плясали цветные пятна. Мой удар по паразиту забрал больше сил, чем я ожидал.

— Хорошо, — кивнул я. — Отдыхайте. Отец подождёт. Главное, что Вероника в безопасности.

Дверь палаты открылась, и вошла Кобрук. Она бросила быстрый взгляд на нас троих — на меня, держащегося за спинку кровати, на Шпака, который всё ещё пытался собрать себя в кучу, на Веронику, которая смотрела на меня заплаканными глазами — и всё поняла без слов.

— Получилось? — спросила она коротко.

— Получилось.

Кобрук кивнула и подошла к Шпаку.

— Леонид Аркадьевич, пойдёмте. Я провожу вас в комнату отдыха. Вам нужен чай, покой и, возможно, что-нибудь покрепче чая. У меня в кабинете есть отличный коньяк, который я храню для особых случаев.

Шпак не стал спорить. Он с трудом поднялся из кресла, опираясь на подлокотники, и позволил Кобрук взять себя под руку. У двери он обернулся и посмотрел на меня.

— Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было обычного презрения. Только усталость и что-то похожее на уважение. — Ты хорошо работал. Для мясника.

И ушёл, прежде чем я успел ответить.

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Мы остались вдвоём. Я повернулся к Веронике.

Она лежала на кровати, бледная, с заплаканным лицом и растрёпанными волосами. Она выглядела истощённой, как человек, который только что пережил тяжёлую болезнь.

Но её глаза — её глаза были живыми. Настоящими. В них была боль, была вина, был страх. Но не было той чужой, холодной пустоты, которая пугала меня последние дни.

Я подошёл к кровати и сел на её край. Матрас прогнулся под моим весом, и Вероника чуть сдвинулась, освобождая мне место.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными, но прикосновение было нежным, почти робким. Как будто она боялась, что я отшатнусь, что оттолкну её.

— Илья, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я говорила такие ужасные вещи. Такие страшные, жестокие вещи. Я помню всё, каждое слово, как в кошмарном сне. Я не могла себя контролировать. Я пыталась, честное слово, пыталась. Внутри меня была настоящая я, которая кричала, которая билась о стены, которая умоляла остановиться. Но я не могла. Эта тварь… эта тварь была сильнее.

Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их вытереть.

— Я называла тебя чудовищем. Колдуном. Говорила, что ненавижу тебя. А ты… ты всё равно пришёл. Всё равно спас меня. Почему, Илья? Почему ты не отступил? Почему не бросил меня?

Я взял её руку и поднёс к губам. Поцеловал холодные пальцы, чувствуя, как она вздрагивает от этого прикосновения.

— Потому что это была не ты, — сказал я тихо. — Ни на секунду. Я знаю тебя, Ника. Знаю твой голос, твой взгляд, твою улыбку. И всё это время я говорил не с тобой, а с этой дрянью в твоей голове. Я видел, как она пытается притвориться тобой, как она использует твоё лицо, твои слова. Но это была не ты. И я ни на секунду в этом не сомневался.

Она всхлипнула и потянулась ко мне.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело содрогается от беззвучных рыданий. Она вцепилась в мой халат, как утопающий вцепляется в спасательный круг, и плакала, плакала, выпуская наружу весь страх, всю боль, всё отчаяние последних дней.

Я держал её и гладил по волосам, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Это не была страсть — сейчас было не время для страсти. Это было облегчение. Нежность. Чувство возвращения домой после долгого и страшного путешествия.

Она была здесь. Она была собой. Она была со мной.

— Всё хорошо, — шептал я, прижимая её к себе. — Всё уже хорошо. Ты в безопасности. Я с тобой. Никто больше не причинит тебе вреда.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. В её глазах была благодарность, была любовь, было что-то ещё — что-то глубокое и важное, что невозможно выразить словами.

— Я люблю тебя, Илья, — прошептала она. — Я так тебя люблю. Даже когда эта тварь контролировала меня, где-то глубоко внутри я знала это. Помнила это. И это… это было единственное, что помогало мне не сдаться окончательно.

— Я тоже тебя люблю, — ответил я. — И никогда не переставал.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Слабой, измученной улыбкой, но настоящей. И это была самая красивая улыбка, которую я когда-либо видел.

Вероника хотела, чтобы я остался. Я хотел остаться. Но долг звал меня к другим пациентам — к Бореньке в реанимации, к её отцу в соседней палате, ко всем тем, кто зависел от меня.

— Иди, — сказала она, когда я попытался объяснить. — Я понимаю. Ты врач, у тебя есть обязанности. Я никуда не денусь. Буду здесь, когда вернёшься.

— Я вернусь, — пообещал я. — Как только смогу.

Я вышел из палаты и провёл следующие несколько часов в привычной рутине. Проверил Бореньку — его состояние оставалось стабильным, температура держалась в целевом коридоре, Семён, который уже вернулся из ординаторской, выглядел отдохнувшим и бодрым. Заглянул к отцу Вероники — тот спал под седацией, его показатели были в норме, паразит внутри него притих, словно затаился в ожидании чего-то.

К вечеру я вернулся в палату Вероники. Она не спала, ждала меня.

— Как отец? — спросила она тревожно.

— Стабилен, — успокоил я её. — Шпак отдыхает, восстанавливает силы. Завтра проведём такую же процедуру