Справедливость для всех - Игорь Николаев

эмиссар гостевал у почтенных людей, и сон его был чуток. Несмотря на полуночный час, Папон явился одетым и выглядел свежо, ухоженно, будто готовился к светскому приему. Рузель и Бост, наоборот, щеголяли ночными рубахами, колпаками, а также мятыми, заспанными физиономиями.

— Моих людей я вижу, — иронически отметил Папон, указав на приметный флаг — белое полотнище с красным полумесяцем. «Цыплята» заканчивали построение, и хоть отряд был невелик, смотрелся очень внушительно за счет быстрых, слаженных действий всех бойцов. Никто слова лишнего не проронил, каждый исполнял свою часть необходимой работы.

— А где же ваши? — уколол сальтолучардец, недоуменно приподняв слишком тонкую и жидкую бровь.

Растерянные советники переглянулись. В самом деле, организованных цеховых отрядов поблизости не наблюдалось. Вроде бы где-то поодаль слышался голос Больфа, извергающий страшнейшую брань, но вопли рыцаря тонули в шуме пробуждающегося, насмерть перепуганного Фейхана. Сам Папон, разумеется, отлично понимал, что претензия неуместна, однако с удовольствием подколол «контрагентов» — в расчете на будущий торг и переговоры относительно Готдуа и его малополезного сброда.

— О, вижу противника, — сообщил Папон. Двое не одарили его телесным здоровьем и красотой, зато, как многие средь морского народа, Клодмир обладал прекрасным зрением.

— Вон там, — он показал длинным пальцем, нездорово смахивающим на паучью лапку. — Идут.

И они действительно шли.

И не только они.

— Быстрее, быстрее! — рычал на бегу Колине, хотя соратники спешили, как могли.

Все из «стрелковой» команды прожили в городе достаточно долго и хорошо знали дорогу. Однако в темноте, на загроможденных улицах, пробиваясь через толпу, они двигались куда медленнее, чем следовало. Тут еще и у Гамиллы заболели ребра, доставлявшие немало беспокойства после удара сулицей в Чернухе. Арбалетчица тяжело задышала, сплевывая розовые капли. Шаги ее замедлились, в конце концов «госпожа» привалилась к стене, хрипя.

— Ыррррррр… — выдохнул «человек-сова», который и сам дышал с трудом. Как наиболее сильный, он тащил не только меч, но и кувалду, так что вымотался соответственно.

На параллельной улице гремело и стучало — жестко, ритмично. Страшно. Не нужно было смотреть, чтобы знать и понимать — две колонны, ощетинившиеся сталью, пошли друг на друга при свете редких факелов и еще более редких звезд, пробившихся холодными лучами сквозь тучи. Счет пошел уже на секунды.

Драуг очень строго поглядел на все это через деревянную оправу очков без стекол и выматерился, как может лишь пехотинец, то есть человек, изведавший все тяготы и несчастья мира. Пульрх ничего не сказал, он молча протянул Драугу оружие и подхватил арбалетчицу на руки, словно галантный кавалер, готовый перенести девицу через ручеек. Гаваль принял арбалет, и вся компания двинулась вперед. Вернее побрела, но по-прежнему целеустремленно.

По другую сторону главной улицы примерно так же пробивались через всевозможные препятствия Тангах и Раньян. И тоже не быстро — в кольчуге до колен хорошо драться, а не бегать. Здесь миром не обошлось — унак слишком уж выделялся и в нем сразу опознавали чужака. Опознав, старались для начала остановить или атаковали немедленно. Поэтому «весло» северянина обагрилось кровью, в дереве застряли осколки одного черепа и зубы второго. Бретеру тоже пришлось воспользоваться оружием. Учитывая вынужденную однорукость и специфику ожидаемого боя, Раньян взял короткий и тяжелый меч с 8-образной гардой из витого прутка. Вещь не для изысканного фехтования, а чтобы крестить ей направо и налево изо всех сил, коль пошла беспорядочная и безудержная драка.

— Ты откуда? Куда⁈ — рявкнул бретер, заметив, как за двумя бойцами увязалась Витора. Девушка молча, целеустремленно перепрыгивала через мусор, городское имущество и трупы, держа на весу торбу со смертоносной поклажей, видимо, чтобы не разбить ненароком. Служанка Хель ничего не ответила. Раньян плюнул от души, решив, что…

На мечника с воплем бросился городской стражник, видимо узнавший бретера в лицо. Раньян отвлекся на него и забыл, о чем только что подумал. А Витора по-прежнему семенила за двумя воинами, стараясь не оторваться от них и в то же время не попасть под удар.

Две колонны шагали друг на друга, гремя железом и деревом, источая злобную ярость, будто всеразъедающую отраву. А еще — страх. Он повис над марширующими отрядами, как черный плотный дым.

Одни говорят, что самое страшное — стоять под стрелами, когда своя кавалерия рассеяна и некому разогнать лучников. Другие указывают, что страшнее — ждать в плотном строю атаку жандармов, чьи пики с легкостью пронзают два или даже три пеших ряда. Третьи напоминают о подземной войне при осаде крепостей, а коль упомянуты преграды, не стоит забывать и о штурмах. Недаром тот, кто первым всходит на вражескую стену, получает лучшее оружие из трофеев. В общем, у войны много ликов, и все они, без исключения, ужасны. Но каждый, кто сейчас шагал плечом к плечу, в ногу с товарищами, точно знал, что нет ничего хуже ночной сшибки лоб в лоб двух стальных колонн.

Горцы шли от центральной площади, осаждающие от западных ворот. Сорок пять мерно двигались навстречу тридцати. У горцев должны были играть барабаны, помогая четче «бить шаг» и вселяя ужас в сердца врагов, но барабанщик с алебардой занял место в строю, чтобы не было разрыва. Первые шеренги уже отлично видели друг друга, остальные хорошо слышали. С каждым шагом над колоннами поднимался, креп одинаковый звук, очень естественно вплетающийся в какофонию растревоженного Фейхана.

Глухой, рвущийся сквозь стиснутые зубы, вой без малого сотни глоток. Рычание тех, кому под страхом смерти запрещено возвышать голос, чтобы, не дай бог или боги, заглушить команды начальников и звуки боевых флейт. Потому что слишком страшно было идти вот так, прямо на собственную погибель.

«Стрелки» добрались до задней двери в церковь едва ли не последнем издыхании. Пульрх выронил арбалетчицу, и Гамилла чудом не расквасила нос о камни. Колине посмотрел на соратников и понял, что кувалдой придется работать самому. На всякий случай он с надеждой подергал дверь, но тщетно — заперто изнутри, засов прочный. «Сова» прошипел неразборчивое ругательство и поднял здоровенный молот. Первый удар, конечно же, дверь не снес, но заставил окованное железом полотно содрогнуться, затрещать под напором. И в тот же миг с другой стороны церкви будто эхо раздалось, только многократно громче — удар, треск и почти сразу жуткий вопль многих уст.

— Сшиблись, — белыми и трясущимися губами прошептал Драуг. — Пошла веселуха.

Гаваль осенил себя знаком Пантократора и крепче взялся за двуручный фехтовальный щит, похожий на маленькую лодку с вертикальной палкой изнутри во всю длину.

Сшиблись, но веселуха пошла не сразу.

В иных обстоятельствах, будь