Справедливость для всех - Игорь Николаев

в схватке сам по себе не участвует, но слышит ее, ощущает, частично видит. Даже обоняет — неповторимую, невообразимую смесь запахов пота, железа, крови, мочи, дерьма и страха. И если дух воина имеет хоть ничтожную брешь, куда может проникнуть капля неуверенности — не сомневайтесь, она проникнет и разъест броню дисциплины за считанные минуты. Не раз и не два задние линии пешего строя бежали в панике на пороге выигранных битв. Люди просто не выдерживали ужаса ожидания. Поэтому, хотя нападавших было побольше и потеряли они куда меньше — неверные весы фортуны вновь задрожали в очень шатком равновесии.

Суи поднялся-таки, гаркнул на одного из своих:

— Бейся, падла! Умирай, где стоишь!

Раньян и Тангах врезались во фланг «цыплят» молча, быстро и свирепо. Оба воина были мастерами таких вот стремительных, жестоких атак, где в расчет идет главным образом скорость и эффект неожиданности. Унак молотил дубиной из дерева, которое могло по твердости спорить с иным камнем. «Весло», даже если не пробивало защиту, ломало скрытые за ней кости. Примерно такой же эффект давал тяжелый одноручный меч бретера. Могучая двойка ворвалась во вражеский строй и прорезала его до середины, как нож веревку, за считанные мгновения. А вслед за ними шагнула Витора — увязавшаяся девчонка, про которую бойцы забыли. Зашипели серные «чиркалы», бывшая служанка, пренебрегая какой-либо осторожностью, принялась зажигать и швырять огненные снаряды направо и налево. Жидкий огонь взметнулся к небу, облизывая сукно, кожу на платье и защите «цыплят». Раздались вопли «Rydyn ni ar dân!», «Byddwch yn wyliadwrus!!»

Первый же из горцев, что замахнулся на безумную пиромантку, получил арбалетную стрелу в шею и зафонтанировал алым, крутясь в агонии, будто волчок. Гамилла, матерясь как настоящая простолюдинка, базарная баба, завертела кранекин, молясь, чтобы девку не прибили раньше.

— Ох, твою ж мать! — воскликнул Раньян и замахал оружием еще быстрее, стараясь уйти от пламени, которое кусало за пятки. Тангах тоже возопил что-то на своем языке и заработал веслом как байдарочник, выгребающий против течения, в предельном темпе.

Кадфаль не был великим командиром, но поучаствовал во многих битвах и людей убил тоже с избытком. Получилось так, что искупитель первым ощутил момент нового перелома, когда вражеский строй заколебался, чуть дрогнул. Кадфаль в очередной раз ударил скользкой от крови алебардой, и проревел совершенно нечеловеческим голосом:

— На «три»! Мы! Вас!..!!!

И колонна, похожая на истаявшую сосульку, побитая, израненная, истекающая кровью и растущим отчаянием, совершила невероятное — она шагнула вперед, повинуясь ритму, который все намертво заучили во время привалов. Два обычных шага, третий изо всех сил, будто удар молотка.

— Мы! Вас!! Мы! Вас!!!

И шаг под утробный вой самой безудержной брани.

И еще раз.

Покойный «Федя Ртутный», как называл певца ленин Дед, наверняка очень удивился бы, узнав, что под его великий хит где-то за бесконечной преградой пространства/времени развернется адская рукопашная.

А потом случилось то, чего быть не могло — убиваемые в «голове» колонны, расстреливаемые с башни, атакованные с фланга сталью и огнем, непобедимые «цыплята»… дрогнули. Они не побежали, о, нет, ни в коем случае. Но «банда», опять словив бешеный кураж, ступая вперед в едином ритме, начала перемалывать расстроенные вражеские шеренги одну за другой, как промышленный шредер. Дружинники барона и наемники Суи шагали теперь не по лужам крови, а по мертвецам.

Ни один воин под бело-красным знаменем не отступил. И ни один не остался в живых.

У города еще был шанс, причем довольно хороший. Несколько поджигателей, несколько убийц, мечущихся по улицам — это неприятно, однако терпимо. Но здесь против Фейхана сыграла последняя карта, о которой штурмующие не думали, на которую не рассчитывали, но по воле высших сил она все же легла на стол.

Бандиты и чернь, в том числе жители брошенных, обреченных на разорение пригородов. А еще немного — старые цеховые обиды.

Когда начались хаос и неразбериха, из тьмы подвалов, сараев, притонов, из нищего убожества ночлежек и лачуг — полезли те, кто не питал ни малейшего пиетета перед городскими вольностями, «древностью и славностью», а также прочими высокими материями. Те, кто хотел нажиться на грабеже, разбое и мародерстве. Те, кто намеревался добыть кусок хлеба для себя и голодной семьи. Те, кто хотел свести меж собой счеты разного калибра и давности.

События покатились, как снежный ком, обваливая только-только формирующуюся оборону Фейхана. На опасных улицах нельзя было организовать тушение пожаров. Больше огня — больше страха, ополчение начинает потихоньку бежать с постов, чтобы спасать имущество и родных. Еще больше хаоса, и тихий драп становится повальным дезертирством. Разбегающиеся свидетели боя у площади разносят панические слухи о невероятном войске, о сотнях, нет, уже тысячах иноземных воинов, которые извергают пламя из дьявольских пастей. «Один за весь город» превращается в «каждый за себя и свой дом»

И более-менее слаженный механизм, выстроенный Больфом за годы, рассыпался в половину часа.

— А так должно быть? — нетвердым голосом спросил главный советник, Модис Рузель. — Они ведь, наверное, должны вперед идти? Эти храбрые наемники.

— Наверное, — столь же неуверенно вымолвил судейский. — Должны…

Советники переглянулись, чувствуя, как холодеют ноги и души.

— Это хитрый план, — заявил Модис, пытаясь говорить сурово и твердо. — Они заманивают тех, других!

— Да, конечно, — поспешил согласиться Бост. Слишком уж торопливо.

Оба они с немым вопросом обернулись, желая получить разъяснения от гостя. За спинами городских советников лишь чернела открытая настежь дверь. Клодмир Папон исчез.

Кадфаль сошелся с вражеским командиром. Тот был хорошо снаряжен и отмахивался бодро. Искупитель попробовал достать его алебардой, сломалту, наконец, и рассвирепел — холодно, расчетливо.

— Раз на раз? — предложил горский командир почти спокойно и почти не задохнувшись.

Цигль уже видел: бой проигран вчистую, на фарт не рассчитывал, бежать стыдился. На сей раз Двое бросили монету неудачно, что ж, такое бывает. Остается лишь уйти красиво, памятно, чтобы сказ о том рано или поздно достиг родных мест и прославил Ференцев. Прославил и обеспечил трем сыновьям хороший найм в достойный полк.

— А чего бы и нет, — согласился Кадфаль.

Цигль кивнул, опершись на меч и вытирая пот с лица. Горец больше не оглядывался — уговор есть уговор, и удар в спину теперь станет бесчестьем для «плоских».

— В стороны! — воззвал искупитель, осматриваясь в поисках более привычного и подходящего оружия. Пантократор услышал чаяния верного слуги, послав на окровавленную мостовую чей-то шестопер, довольно близкий по размерам и длине к палаческой дубине искупителя.

— Не мешать! — на всякий случай приказал Кадфаль, взвешивая на руках обретенный инструмент.