Справедливость для всех - Игорь Николаев

выгореть капитально. По всему Фейхану шла яростная поножовщина, которая гасила в зародыше любые попытки сохранивших рассудок горожан как-то самоорганизоваться и устроить сопротивление или хотя бы начать тушить костры. Наемники вкупе с дружиной барона как волки носились по улицам, сея хаос и смерть. Поначалу, исполняя строгий приказ, они убивали на месте всякого, кто хоть в малости походил на воина с оружием. И делали это с большим старанием, подгоняемые страхом, пониманием, что силы по-прежнему не равны, и лишь вселив абсолютный ужас в сердца горожан, нападающие сами останутся живы. Но крайне быстро, упившись кровавой яростью до потери человеческого облика, солдаты начали тотальный погром, до краев напитанный бессмысленной жестокостью.

Крики множества людей — мужчин, женщин, детей, старых и младых, раненых, обожженных, убиваемых, горящих в беспощадном пламени — возносились к темному небу, сливаясь в глухой, замогильный стон. Будто сам Дре-Фейхан обрел на время голос и стенал, жалуясь на безмерные горе и боль.

— Господь — строгий зритель, — прошептала Елена, глядя на виселицу о трех ступенях. И на тело, размеренно качающееся от потоков горячего воздуха.

«Прости, Чернхау, не судьба мне выполнить твою просьбу. Не судьба…»

Как обычно, в минуты значимых событий, неподалеку дурным голосом заорал Дьедонне:

— A я буду смотреть,

Как пламя тебя ест!

Гори моя любовь,

Меня греет твоя смерть!

Из церковной башни выбрел, пошатываясь, Гаваль. Отбросил щит, изрядно побитый, едва удерживаемый крепежом от рассыпания. Одноглазый тяжело сел на первую ступеньку виселицы, посидел немного, озираясь потерянным и пустым взглядом.

— Да, — сказал Артиго, по-прежнему не выпуская из рук собственный прапор. Знамя уже не было столь белым, но висело бодро. Кадфаль верно исполнял роль телохранителя юного герцога. С башни глядели вниз Гамилла и остальные. переведя дух, арбалетчица вновь сплюнула розовую пену и продолжила отстрел горожан. Каждая стрела находила цель.

— Что? — не поняла Елена.

— Пантократор строгий зритель. И каждому надлежит сыграть роль как можно лучше.

Судя по закопченным лицам с разводами крови и сажи, никто помимо Елены суть этого диалога не понял. Но все дружно сделали вид, что прониклись величием глубокой мысли.

— Думаю, это победа, — вымолвил Раньян, подходя вплотную к Артиго.

Вместе они — мальчик, женщина и мужчина — образовали треугольник, и никто не решился нарушить гармонию этой фигуры. Его светлость изволил говорить с ближайшими советниками, а подобное занятие стороннего вмешательства не терпит.

— Думаю, да, — согласился Артиго. Посмотрев на него, Елена отчетливо поняла, что похоже совместными «обнимашками» тут не ограничится. Но потом, когда придут главные силы, город падет окончательно, и можно будет запереться от всех любопытных глаз. Тогда придет время психотерапии, любительских попыток хоть немного сгладить новый ущерб и так больной психике.

Потом…

Елена сначала развернулась, выхватывая кинжал, затем уже сообразила, что вызвало такую реакцию. Рядом расслабился бретер, также поднявший меч. Один лишь Артиго стиснул челюсти, напряженный, как струна. У основания ратгауза проползла, стеная, чья-то убогая тень, совершенно бесполезная и безобидная. При более внимательном рассмотрении тень оказалась служкой церкви, тем самым, который раскрашивал стены разными веселыми и жизнерадостными картинками. Парню досталось, однако умеренно — если сравнивать с бедствиями, накрывшими Фейхан. Всего-то порезали голову и что-то сломали. Крови много, но зарастет довольно быстро. С душой, надо полагать, все обернется куда сложнее и тяжелее.

Елена отвернулась и почти сразу же забыла о юном художнике.

— Надо идти, — без энтузиазма, но с решимостью профессионала сказал Раньян. — Надо сеять страх и ужас. Брать в плен городских советников. Убивать и поджигать дальше. Все, что сейчас в наших руках, легко утечет сквозь пальцы с восходом солнца.

Бретер не стал продолжать, но и так было ясно, что имеется в виду. Подмога, даже с учетом стремительного марша, придет в лучшем случае к полудню. Скорее к закату. Впереди долгие часы, которые жители Фейхана должны провести в липком ужасе и панике, отшибающей рассудок.

— Да, — согласилась Елена. — Страх сам себя не посеет.

И они отправились сеять ужас и разрушение, ломать и жечь, провожаемые полуживотным стоном и воем раненого живописца.

Когда горизонт показал тоненькую, исчезающе слабую полоску грядущего восхода, Бьярн вышел на площадь. Великан был страшен, забрызган кровью и вообще походил на самого настоящего упыря, восставшего из могилы. Левая рука висела плетью. Длинный старый меч выщербился от железа и костей настолько, что в верхней трети клинка походил на мелкозубчатую пилу. Казалось чудом, что сталь выдержала, не переломившись. Окажись именно здесь и сейчас какой-нибудь точильщик, он крепко задумался бы над тем, удастся ли качественно выправить лезвия, не проще ли заменить оружие, поместив стального ветерана на посеребренные гвоздики — украшать стену фамильных покоев. Или, на худой конец, положить в какой-нибудь арсенал, чтобы вселять почтительное уважение в сердца визитеров — дескать, вот как следует жить и сражаться.

Доспехи на искупителе были посечены в хлам, нагрудник помимо алых брызг испачкан еще и засохшей рвотой — от контузии великан периодически блевал, не отрываясь от процесса войны. Кольчуга висела драной ветошью, стеганая поддевка торчала неряшливыми лоскутами. У рыцаря треснуло несколько ребер, он хромал еще сильнее обычного, верхнюю губу надрезал скользящий удар, который заодно лишил бойца половины усов. Бьярн и в типичном состоянии мог послужить иллюстрацией к вопросу «а его вообще можно убить?», теперь же — вдвойне.

И все же старый изувер был счастлив. Кривая, дикая ухмылка половины рта перекосила и так скособоченное лицо. Единственный глаз пылал злым весельем и жаждой убийства.

Бьярн вышел на середину площади, пнул мимоходом тележку со старой жесткой капустой, шагнул дальше, давя жухлые кочаны, как отсеченные головы. Оглянулся на все стороны света — по многолетней привычке, памятуя — стрелы и удары в спину, бывает, настигают даже счастливых и довольных жизнью людей. Убедившись, что никто не собирается ткнуть сзади кинжалом или чем-то еще, Бьярн задрал голову к небу и поднял целую руку, перехватив меч за основание клинка, будто христианский крест.

Искупитель (в котором сейчас не было ничего, совершенно ничего от какого-либо искупления и покаяния) закрыл глаза, вслушиваясь в какофонию дичайшего шума, который накрыл гибнущий город. После гигант широко раздул ноздри, втянул дымный воздух, насыщенный запахом крови и гари, как пересоленная и переперченная похлебка. И, в конце концов, улыбаясь, Бьярн прошептал, тихо-тихо, лишь для одного-единственного слушателя:

— Отец Небесный, благодарю Тебя. Добрый Господь, как же хорошо… как дивно, как удивительно хорошо…

* * *

На юге великого города Āltepētl Maltiliztli, неподалеку от Ācalquīx Carzio Hueyi, раскинулся Музей Искусств. Строго говоря, это скорее комплекс построек, занимающий несколько