Справедливость для всех - Игорь Николаев

Кентарх посмотрел в серые глаза спутницы Артиго… и подчинился.

Кабинет был тот же, в котором шла речь о продаже милости Божьей. Кажется, разговор состоялся недавно… и в то же время, будто минули годы, полные удивительных, страшных событий. Шабриер молча смотрел на ту, что пожелала говорить с ним вторично, и с трудом узнавал собеседницу. То был иной человек — не по внешности, но в духовном содержании.

Даже сквозь закрытые окна страшно тянуло гарью. За стенами протяжно вопил гробовщик, призывая готовить мертвецов к погребению.

— Я бы тебя убила, — задумчиво и нескрываемым сожалением проговорила женщина. — Но увы… Это плохо для репутации Артиго.

Шабриер криво усмехнулся, впрочем, от насмешек и других проявлений торжества он воздержался, понимая, что грань между «не стоит» и «не буду» может оказаться слишком тонкой.

— На повестке дня имеют место быть два вопроса, — сообщила Елена. — Первый общий, так сказать, ради коллективного блага. Куда вы дели городскую казну? И церковную тоже, что в нашем случае суть одно. Она явно оскудела за минувшие дни, однако совсем уж опустеть не могла. Второй — почему ты выступил против нас? Вернее, против меня.

— Не скажу ничего, — поджал губы церковник.

— Прискорбно. Отчего же?

— Потому что ты зло и квинтэссенция ереси, — тут же отозвался Шабриер, словно держал ответ на языке. — Помогать в чем-либо тебе и твоим подручным есть грех, окаянство и нечестие!

— Окаянство, это я понимаю, — кивнула строгая собеседница. — Но что именно привело тебя к подобной мысли?

— Я требую ува… — начал кентарх, но его вновь обрезали холодным острым словом.

— Ты ничего не можешь требовать. У тебя здесь нет власти.

— За мной сила Церкви Единого! — провозгласил Шабриер с фанатичным блеском в глазах

— А за мной несколько сотен гадких, алчных и очень дурно воспитанных наемников, — парировала женщина. — Которые не спалили, не разграбили церковь Свинограда исключительно в силу моего желания. Так что не искушай судьбу.

— Я ничего тебе не скажу, — заявил кентарх, сложив руки на груди, ссутулившись как замерзающий, приняв позу максимальной закрытости.

— Скажешь, — ответила Елена, без особых эмоций, констатируя очевидное для себя. — Конечно, скажешь.

— Тебе нечем заставить меня. Я не боюсь мирского насилия, оно лишь отворит мне двери сияющего Рая!

— Напыщенно, пафосно, — поморщилась Елена. — Но да, это проблема. Сложно разговорить того, кто мыслями уже по ту сторону жизни.

Шабриер торжествующе усмехнулся.

— Но можно, — закончила Елена. — Надо лишь отыскать подходящую мотивацию.

— Ищи, — напутствовал кентарх. В нем осталось мало от сдержанного, рассудительного и вежливого собеседника, который готов найти утешающее слово для каждого прихожанина. Грязный халат с подпалинами, серое от пыли, усталости и сажи лицо. Но в глазах светился огонь Веры.

— Первично для тебя спасение души, — начала рассуждать вслух Елена. — Поэтому страдания тела ничто. Угрожать смертью и мучениями тебе бессмысленно. То есть, конечно, рано или поздно я добьюсь нужного результата, но это долго и… неприятно.

Шабриер демонстративно хмыкнул, выражая предельный скепсис. Женщина мягко улыбнулась и спросила:

— Кстати, я ведь, кажется, не рассказывала, что долгое время отработала в тюрьме? Лекарь при палачах. Через мои руки прошли десятки, может, и сотни жертв… я не считала… и все они также думали, что сила духа превозмогает страдания. Поэтому я не пытаю людей. Но знаю, как это делают истинные мастера.

Кривая ухмылка сбежала с лица кентарха.

— Но, повторюсь, не хочу испытывать знание на тебе, — продолжила, как ни в чем не бывало, тюремная лекарка. — Кровь, грязь, дерьмо, жуткие вопли. Фу! К тому же вдруг именно ты явишь чудо несгибаемой воли, так что вся эта гадость окажется пустой, бесполезной.

Шабриер многое хотел и мог бы сказать, в первую очередь — действительно ли эта сумасшедшая решилась бы творить насилие над человеком Церкви? Рискуя всеми карами, что могут обрушиться на голову святотатца? Но… кентарх был искренне верующим, а не дураком, и, глядя на рыжеволосую завоевательницу перед собой отчетливо понимал: да, эта готова. И, решившись, сделает, не колеблясь ни мгновения. Кентарх сложил пальцы в кольцо и начал беззвучно молиться, прося у Пантократора крепости духа и защиты от недобрых козней.

— Так чем же напугать человека, для которого мирское — ничто, а душа — все? — продолжила рассуждение вслух Елена. — Думаю, следует также обратиться… к духовному.

Она склонилась вперед, посмотрела на мужчину с каким-то неестественным, отстраненным любопытством. Как на жука, приколотого иголкой к замшевой подушечке.

— Я сделаю так, — уведомила она. — Возьму десяток детей этого города… Хотя нет, лучше двадцать. Для начала.

— Не посмеешь! — губы кентарха задрожали, голос также изменился. — Есть пределы даже твоему злодейству! Твои же… подельники тебя остановят. Но если нет, — церковник глубоко вздохнул, преисполняясь решимости. — Детские души безвинны, они придут к Пантократору святыми праведниками.

— А ты решил, я буду их мучить, шантажируя тебя? — искренне удивилась женщина. — Что за глупости! Нет, идея совсем в ином. Я заставлю их отречься.

— Ч-что?.. — выдавил Шабриер.

— Среди наемников много верующих в Двоих, — любезно пояснила женщина. — Насколько я понимаю, это связано с тем, что в подобном веровании добро и зло выражены не столь ярко. Свет и тьма не противостоят друг другу, а дополняют. Поэтому если для Церкви Единого солдат — однозначно убийца, тот, кто совершает смертный грех… Для Двоих это просто нехороший человек. Конечно, такое понимание канона очень вульгарное, упрощенное, но верят они именно так.

— Идолопоклонники! — прошипел сквозь зубы церковник.

— Согласна, — тут же откликнулась Елена. — Но что есть, то есть. Поэтому я с легкостью найду тех, кто подскажет, как правильно следует отречься от веры в Единого и присягнуть Двоим. Наверняка надо будет растоптать кольцо, плюнуть на него, сказать нужные слова и все в том же духе. И мне любопытно…

Женщина склонилась еще дальше и ниже, внимательно глядя на кентарха.

— Я погублю их безвинные души? Если отвращу от истинной веры?

— Нет!

— Уверен? — приподняла тонкую бровь Елена. — Я вот испытываю сомнения по этому поводу. Но то лишь один вопрос. Другой: спасешь ли ты собственную душу, позволив свершиться подобному святотатству?

Она откинулась обратно, чувствуя холодную, твердую поверхность деревянной спинки. Хотела закинуть ногу за ногу, но передумала, вспомнив советы фехтмейстеров: никогда и ни при каких обстоятельствах так не делать.

Кентарх часто моргал, его пальцы дрожали, лицо побледнело, страшно, как у мертвеца или восковой маски. Оценив угрозу, человек Церкви оказался перед настоящей бездной мучительного незнания и неизбежного выбора. И не было