Чадо из Майнкрафта - KWIL

— Ты обещал вернуться, — прошептала она. — Ты всегда выполнял обещания. Всегда.

Но на этот раз он не вернулся.

Изабель стояла у подножия маяка. Она не решалась подняться — не хотела мешать Герцогине. Но и уйти не могла. Она помнила, как впервые увидела его — в тронном зале отца, когда он выбил меч из её рук и надел на неё поводок. Как он называл её «красивым NPC». Как она ненавидела его. Как она боялась его. А потом — как она пришла к нему в Лабиринт, отчаявшаяся, потерянная, и попросила о помощи. Как он выслушал её. Как он вернулся. Как он спас их всех. Она не могла поверить, что его больше нет. Не могла принять, что он не выйдет из-за угла, не скажет что-нибудь вроде «Ну что, как тут у вас дела?» и не начнёт строить что-то новое.

Винсент стоял рядом с ней. Он держал в руках палку управления големами — ту самую, которую когда-то получил от Жеки. Големы всё ещё слушались её. Они всё ещё работали. Они были наследием Синего Великана, живым напоминанием о нём. Но без него они казались пустыми, бездушными. Как будто часть их сути ушла вместе с создателем.

Герцог Леопольд стоял на площади, окружённый своими солдатами. Он смотрел на обсидиановую раму портала и молчал. Он был старым воином. Он видел смерть столько раз, что перестал считать. Но эта смерть была иной. Она была несправедливой. Неправильной. Он вспоминал, как впервые встретил Жеку — как врага, как чудовище, как угрозу всему, что он любил. Как он поклялся уничтожить его. А потом — как он простил его. Как они сражались плечом к плечу. Как Жека спас его дочь, его город, его мир. Герцог не плакал. Он не умел плакать. Но его сердце было тяжелее, чем когда-либо.

Итилиэль стояла в тени колонны. Она, бывшая Прародительница вампиров, видела, как рушились империи. Она думала, что её сердце давно окаменело. Но сейчас оно болело. Она вспоминала, как Жека пощадил её. Как дал ей шанс. Как поверил в неё, когда она сама в себя не верила. Он был первым, кто отнёсся к ней не как к чудовищу, а как к личности. И теперь его не стало.

Алисия, дочь барона Альдрика, стояла у фонтана — того самого, который Жека построил в центре нового города. Она снова могла говорить. Снова могла плакать. Снова могла чувствовать. Он вернул ей это. Тот, кто когда-то разрушил её жизнь, — он же и исцелил её. Ценой своей жизни. Она не знала, как с этим жить. Она знала только, что никогда его не забудет. Никогда.

А в центре города, на площади, люди начали собираться. Сначала несколько человек — те, кто случайно оказался рядом. Потом десятки. Потом сотни. Они выходили из домов, из лазаретов, из мастерских. Они шли молча, без команд, без призывов. Просто шли. Потому что чувствовали: нужно быть вместе. Нужно почтить его память. Нужно попрощаться.

Кто-то зажёг факел. Потом ещё один. Потом ещё. Вскоре вся площадь была усеяна огнями — не магическими, не редстоун-лампами, а простыми, живыми факелами, которые люди держали в руках. Свет отражался в обсидиановых стенах, в глазах собравшихся, в слезах, которые текли по щекам. И в центре этого моря огней стояла пустая обсидианова рама портала. Как памятник. Как надгробие. Как символ того, что он ушёл, но не забыт.

Герцогиня спустилась с маяка. Она прошла через толпу — люди расступались перед ней, склоняя головы, — и остановилась у рамы. Она положила руку на холодный обсидиан. Закрыла глаза. И заговорила. Её голос, тихий и дрожащий, разнёсся над площадью. Он не был усилен магией — просто акустика Лабиринта разносила звуки далеко.

— Он был моим врагом, — сказала она. — А стал моим другом. Он был чудовищем. А стал человеком. Он разрушал. А потом строил. Он убивал. А потом спасал. Он прошёл путь от тьмы к свету, и этот путь был долгим и трудным. Но он прошёл его. До конца. Он отдал свою жизнь за девочку, мать которой когда-то убил. Он искупил всё. Он заплатил свой долг. И теперь он покоится с миром. А мы… мы будем жить. Ради него. Ради памяти о нём. Ради того мира, который он хотел построить.

Она замолчала. Толпа молчала вместе с ней. А потом кто-то — кажется, это был старый Эрланд, бывший староста деревни, с которой всё началось, — тихо запел. Старую песню. Поминальную. Ту, что пели в деревнях, когда уходил кто-то из своих. Её подхватили. Сначала несколько голосов. Потом десятки. Потом сотни. И вскоре весь Лабиринт пел. Песня была простой — о доме, о памяти, о тех, кто ушёл, но не забыт. И в этой песне было всё. Вся скорбь. Вся благодарность. Вся любовь.

Герцогиня стояла у рамы, положив руку на обсидиан, и слушала. Она не пела. Она не могла. Но её губы шевелились, и она шептала слова, которые слышала когда-то от него: «Я вернусь. Обязательно. Просто не знаю когда». И она верила. Вопреки всему. Вопреки очевидности. Вопреки реальности. Она верила, что он вернётся. Потому что он всегда выполнял обещания. Всегда.

Глава 73

Он открыл глаза.

Свет был ярким. Слишком ярким. Не мягкий свет маяка, не холодное сияние редстоун-ламп, не мерцание факелов в Лабиринте. Этот свет был резким, безжалостным, клиническим. Он резал глаза, и Жека зажмурился, а потом снова открыл — медленно, осторожно, пытаясь привыкнуть.

Потолок был белым. Не обсидиановым, не кварцевым — просто белым. Покрашенным. С маленькими трещинками в углу. Жека смотрел на этот потолок и не понимал. Он помнил другое. Помнил гору, падающую с неба. Помнил Алисию — маленькую, лёгкую, как пёрышко. Помнил, как швырнул её в портал. Помнил вспышку. А потом — темноту. Он должен был умереть. Он умер. Он был уверен, что умер. Тогда почему он видит белый потолок?

Он попытался пошевелиться и не смог. Его тело не слушалось. Оно было чужим. Тяжёлым. Не квадратным. Он скосил глаза вниз и увидел одеяло — обычное, больничное, в мелкий синий горошек. Из-под одеяла торчали руки. Его руки. Не синие. Не квадратные. Человеческие. Бледные, худые, с пальцами, которые когда-то были толстыми, как сардельки, а теперь стали тонкими