Чадо из Майнкрафта - KWIL

В комнате пахло лекарствами. Какими-то антисептиками, спиртом, ещё чем-то — тем самым запахом, который бывает только в больницах. Рядом с кроватью стояла капельница. От неё тянулась трубка к его руке. Где-то сбоку тихо попискивал монитор, отображая пульс. Пульс. У него был пульс. Он чувствовал, как сердце бьётся в груди — слабо, неровно, но бьётся. Живое сердце. Его сердце.

Дверь открылась. Вошла медсестра — пожилая женщина в голубом халате. Она держала в руках какой-то планшет и, кажется, собиралась что-то записать. Она подошла к монитору, мельком взглянула на показатели, а потом посмотрела на пациента. И замерла. Планшет выпал из её рук и с грохотом упал на пол.

— Вы… — прошептала она. — Вы очнулись. Вы очнулись!

Она выбежала из палаты, крича что-то неразборчивое. Жека проводил её взглядом. Он всё ещё не понимал, что происходит. Его разум, всё ещё живший в другом мире, отказывался принимать эту реальность. Он смотрел на белые стены, на капельницу, на свои человеческие руки — и не мог соединить это с тем, что помнил. Лабиринт. Герцогиня. Изабель. Винсент. Герцог. Битвы. Победы. Потери. Всё это было таким реальным. Таким настоящим. Неужели это был сон? Неужели весь тот мир, все те люди, все те годы — всего лишь игра его умирающего мозга?

В палату вбежали врачи. Несколько человек в белых халатах, с испуганными и одновременно радостными лицами. Они окружили его кровать, начали проверять приборы, светить в глаза, задавать вопросы. Жека не отвечал. Он просто смотрел на них и молчал. Он не мог говорить. Его голосовые связки, не использовавшиеся годами, отвыкли работать. Да и что он мог сказать? «Извините, я только что умер в другом мире, спасая девочку от падающей луны, не могли бы вы объяснить, что происходит?»

Потом в палату вошла она. Его мать. Она постарела. Её волосы, раньше тёмные, теперь были почти полностью седыми. На лице прибавилось морщин. Она была худее, чем он помнил, — гораздо худее. Как будто эти годы высосали из неё все силы. Она остановилась в дверях и посмотрела на него. Её глаза, такие же, как у него — или у него такие же, как у неё, — наполнились слезами.

— Женя, — прошептала она. — Женечка. Ты вернулся.

Она подошла к кровати, опустилась на колени и взяла его руку — худую, бледную, человеческую — в свои ладони. Её пальцы дрожали. Слёзы текли по её щекам, капали на одеяло в синий горошек. Она целовала его руку, гладила его лоб, шептала что-то бессвязное — молитвы, благодарности, просто его имя, снова и снова.

Жека смотрел на неё. На свою мать. На женщину, которую он, в своей прошлой жизни, почти не замечал. Которая работала на двух работах, приходила уставшая, вздыхала, глядя на него, сидящего за компьютером, и просила «хоть иногда выходить на улицу». Которую он не слушал. Которую он не ценил. И теперь она была здесь. Ждала его. Все эти годы.

Сколько лет? Он не знал. Он попытался спросить, но из горла вырвался только хрип. Мать поняла.

— Почти четыре года, — сказала она, вытирая слёзы. — Ты был в коме почти четыре года. Врачи говорили, что надежды нет. Что ты никогда не очнёшься. Но я не верила. Я знала, что ты вернёшься. Я знала. Я каждый день приходила. Каждый день говорила с тобой. Каждый день ждала. И ты вернулся. Ты вернулся, сынок.

Четыре года. Жека закрыл глаза. В том мире прошло гораздо больше — несколько лет, полных битв и строек, потерь и побед. А здесь — всего четыре года. Его тело лежало здесь, на этой кровати, а его разум жил в Лабиринте. Или не жил. Или это всё действительно было сном? Галлюцинацией? Игрой умирающего мозга? Он не знал. Он не мог знать. Но одно он знал точно. Он помнил всё. Каждое лицо. Каждую битву. Каждое слово. Герцогиню. Её белые глаза. Её тихий голос. Её историю о трёх солнцах. Если это был сон, то самый реальный сон в его жизни. Если это была галлюцинация, то она изменила его. Сделала другим. Лучше. Сильнее. Человечнее.

Он снова открыл глаза и посмотрел на мать. Его губы дрогнули. Он попытался улыбнуться. Получилось плохо — мышцы лица отвыкли работать, — но получилось. И он произнёс — тихо, хрипло, едва слышно:

— Мам. Я вернулся.

Мать зарыдала. Она прижалась лбом к его руке и плакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь. А он лежал и смотрел на неё. И думал. Думал о том, что его настоящая жизнь только начинается. Не игра. Не битва. Не искупление. Просто жизнь. С мамой. С людьми, которые его ждали. С миром, который он когда-то покинул, а теперь вернулся. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли снова ходить, говорить, жить нормальной жизнью. Но он знал, что попытается. Потому что он теперь умел пытаться. Этому его научили там. В том мире. Который, возможно, был сном. А возможно — нет.

Позже, когда мать немного успокоилась и врачи закончили осмотр, Жека попросил принести ему зеркало. Мать удивилась, но выполнила просьбу. Он взял зеркало в дрожащие руки и посмотрел на своё отражение. На него смотрел молодой человек с худым, бледным лицом, ввалившимися щеками и коротко стриженными волосами. Не квадратный. Не синий. Человеческий. Но глаза… глаза были те же. Фиолетовые. Чужие. Как будто частица того мира осталась с ним навсегда.

Он долго смотрел в эти глаза. А потом улыбнулся. И прошептал — так тихо, что никто не услышал:

— Спасибо. Всем вам. За всё. Я никогда вас не забуду. Никогда.

И где-то там, за гранью реальности, в мире, который, возможно, существовал только в его сознании, а возможно — жил своей жизнью, свет маяка в Лабиринте продолжал гореть. Как символ. Как память. Как обещание. Обещание того, что даже самая долгая ночь заканчивается рассветом. Даже самая тёмная душа может найти свет. Даже тот, кто упал, может подняться. Нужно только верить. И помнить. Всегда помнить.

Глава 74

Жизнь продолжалась. Медленно, трудно, но продолжалась.

Первые месяцы после пробуждения были самыми тяжёлыми. Тело, пролежавшее без движения почти четыре года, отвыкло от всего — от ходьбы, от еды, от простых движений. Мышцы атрофировались. Суставы не гнулись. Жека заново