Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Нет, ну конечно, — сказал Егор тихо. — Даже шпиону лень маскироваться. Прямо под окнами наркома.

Он отступил на шаг, но взгляд не отпускал. Прохожий не двигался. Остальные — растворялись, как дым. Тени исчезали. Один этот оставался.

«Это уже не наблюдение, — подумал Егор. — Это эксперимент».

Он отдёрнул штору, закрыл окно, подошёл к столу. Тетрадь лежала раскрытая — красная, как тревожная кнопка.

— Ладно, посмотрим, кто там у нас дальше, — пробормотал он.

Он пролистал страницы. На одной из последних, торопливо, было выведено:

«Если ты читаешь это, значит, они открыли проход. Не смотри в окно».

Егор застыл.

— Поздно, — сказал он. — Уже посмотрел.

Стук за дверью заставил его вздрогнуть. Сначала — короткий, будто пробный, как если бы кто-то хотел удостовериться, что тут вообще кто-то есть. Второй — уже настойчивее, но всё так же глухой, словно за дверью осторожно тронули ручку, но не решились повернуть.

Егор поднял взгляд на дверь. Несколько секунд стояла тишина, такая плотная, что слышно было даже, как скрипят половицы за перегородкой — кто-то определённо стоял там, по ту сторону. Он затаил дыхание, ощущая, как холод медленно подбирается вверх по ногам от самой двери, заставляя внутренне съёжиться и ждать следующего движения.

— Кто там? — крикнул он.

Тишина.

Егор сделал шаг, потом ещё, осторожно, чтобы не скрипнули доски. Воздух у двери был холоднее, будто оттуда тянуло подвалом. Он наклонился, прижал ухо к шершавому дереву.

Сначала ничего. А потом — едва различимое дыхание. Медленное, ровное, как у спящего. Но чем дольше он слушал, тем отчётливее понимал — это не сон. Кто-то стоял прямо за дверью, не двигаясь, и дышал в такт его собственному сердцу.

— Слушайте, — сказал он громко, — если вы из охраны, я занят. Я врач, я работаю.

Ответа не последовало.

Егор медленно отстранился от двери, глянул в сторону окна — туда, где всё ещё сочился мутный свет. Подошёл ближе, приподнял край шторы.

Прохожий стоял на том же месте. Тот же силуэт, та же неподвижность. Но теперь фонарь мигнул, и на миг осветил лицо. Егор увидел глаза — чёрные, гладкие, без зрачков, как мокрый камень после дождя. Они отражали свет, но не жизнь. И эти глаза, без всякого сомнения, смотрели прямо на него.

— Отлично, — выдохнул он. — Теперь у нас наблюдатель. Инспектор по реальности.

Он шагнул ближе к окну, чуть приподнял штору.

— Эй! — крикнул. — Что вам нужно?

Фигура не пошевелилась. Только фонарь над ней неожиданно дрогнул, словно кто-то с досадой дёрнул за верёвку, которой на самом деле не было. Сначала короткая вспышка, затем вторая — тоже белёса и неприятна для глаз, как неудачная электрическая шутка. На третьей вспышке свет вдруг сдался и исчез, предоставив улице редкую возможность проявить себя во всей её унылой темноте.

В этот момент улица дружно провалилась в тёмную паузу, лишившись не только звука, но и всякой активности, как в провинциальном театре во время антракта. Егор остался стоять перед чёрным стеклом; на его поверхности упрямо держалось только его собственное лицо — бледное, неопределённое, с размытыми чертами, будто случайный мазок неопытного реставратора.

Он замер, не решаясь вдохнуть. Сердце билось с ленцой, и казалось, что оно теперь занимается этим где-то по соседству, а не у него внутри. Темнота за окном на миг пошевелилась — будто невидимая рука вспомнила о своём долге и провела по ней, проверяя на пыль. И вдруг снова вспыхнул свет, но фонарь почему-то оказался уже не на углу, а аккуратно устроился прямо напротив окна Егора. Металлический корпус фонаря блестел мокро, как новенький самовар после первого кипячения. Под фонарём зияла пустота: ни человеческой фигуры, ни даже её тени. Узкий круг света обрывался прямо в плотной, неприступной темноте.

— Да чтоб тебя... — прошептал он.

Егор с неожиданной прытью бросился к столу, хлопнул тетрадью — страницы издали такой звук, будто в комнате вдруг наступила ранняя зима и всё вокруг прихватило утренним морозцем. Он ловко засунул тетрадь под матрас, туда же, где уже давно обреталась лампа. Почти сразу почувствовал, как матрас под пальцами чуть подрагивает — впрочем, скорее всего, от нервов, чем от электричества, хотя всякое бывало.

За дверью вновь послышались шаги. Гулкие, размеренные, с тем самым тяжёлым достоинством, каким ходят только особо уверенные в себе маятники. Каждый удар отдавался где-то между штукатуркой и рёбрами, от чего Егор мысленно отметил — акустика помещения идеальна для паранойи. Кто-то двигался медленно, неторопливо, оставляя между шагами такие паузы, будто проверял: не эхо ли ему отвечает.

— Не трогай лампу, если она светится без причины, — снова прозвучал голос отца, тихо, будто изнутри головы.

— Да я и не собирался, — ответил Егор вслух. — Мне хватило одной командировки сквозь время.

Половица жалобно скрипнула под ногой — тихо, но в этой тишине звук прозвучал как выстрел. Стена напротив дрогнула, и отражение, ещё мгновение назад стоявшее рядом с ним, растворилось, будто его и не было.

Егор медленно подошёл к двери. Воздух стал плотнее, тяжелее, в ноздри ударил запах сырости и металла. Он протянул руку, коснулся холодной ручки — и в тот же миг шаги за дверью оборвались. Тишина вернулась, вязкая, звенящая.

— Кто там?

Тишина.

Он стоял, не двигаясь, прислушиваясь к пустоте за дверью. Несколько секунд — ничего. Ни дыхания, ни скрипа. Только собственное сердце билось в висках, будто в тишине стало слишком громким.

Он медленно отступил, стараясь не смотреть на стену, где недавно было отражение. Подошёл к окну, приподнял край шторы и выглянул наружу.

Улица выглядела обыкновенно. Фонари снова горели — тот самый тёплый, тусклый свет, дрожащий на ветру. Люди шли, кто-то нёс сумку, кто-то просто стоял у витрины. Всё вроде бы вернулось. Только одно было не так — ни один из них не отбрасывал тени. Свет падал на них, но не оставлял следа.

Егор смотрел, пока не стало не по себе, потом медленно закрыл штору, будто отрезая себя от того, что осталось за стеклом.

— Всё. Спокойно. Спать, — сказал он. — Завтра я проснусь, и окажется, что это всего лишь массовый психоз на фоне исторической реконструкции.

Он лёг на кровать, медленно, будто опасаясь, что матрас зашевелится. Под спиной пружины скрипнули, воздух пахнул пылью и керосином. Он вытянул ноги, руки