Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

принимали пациентов, совещались о конце света, а заодно устраивали выставку редких табуреток, найденных в самых неожиданных местах. Воздух был густым и основательным — смесь терпкого табачного дыма, спирта для дезинфекции и такого запаха, который обычно встречается исключительно в хорошо укупоренных шкафах покойных родственников.

Ежов, в своём характерном стиле, сидел за столом ссутулившись — словно хотел убедить присутствующих, что его здесь почти нет. Лицо у него было землистое, усталое, а глаза — маленькие, как пуговицы от шинели, причём пришитые намертво. Перед ним одиноко стояла пепельница, набитая окурками до краёв, будто он готовился установить новый рекорд по их количеству.

— Заходите, доктор, — хрипло сказал он, не поднимая головы. — Проходите ближе.

Егор вошёл, стараясь не наступать на подозрительно блестящие пятна на полу.

— Доброе утро, Николай Иванович, — произнёс он максимально нейтрально. — Вызывали.

— Садитесь, — махнул рукой Ежов.

Стул под Егором скрипнул, будто возмущённый.

Ежов какое-то время молчал, потом вдруг ударил ладонью по столу.

— Ничего не изменилось! — выкрикнул он. — Вы сказали — “надо наблюдать”, а они всё ближе!

— Кто именно ближе? — осторожно спросил Егор.

— Они! — Ежов ткнул пальцем в сторону зеркала. — Эти... отражённые.

Егор перевёл взгляд на зеркало. Пыльное, с налётом старины, оно выглядело так, будто за ним долгие годы хранили запасы прошлогоднего воздуха. Поверхность зеркала едва заметно колыхалась — словно внутри кто-то завёл себе привычку тихонько дышать, не ставя остальных в известность.

«Так, спокойно. Никаких аномалий. Просто НКВД-шный интерьер в стиле “паника и смерть”».

— Вам снова снились голоса? — спросил он, стараясь звучать уверенно.

— Не снились, — рявкнул Ежов. — Говорили. Всю ночь. По фамилиям. Сначала знакомые, потом новые.

Он достал из ящика лист бумаги, весь исписанный кривыми буквами.

— Вот, — он бросил лист Егору. — Это они мне продиктовали.

Егор мельком взглянул. Среди фамилий — “Поляков”, “Рубинштейн”, “Небесный”.

Он сглотнул.

— Интересный список. Вы уверены, что…

— Уверен! — перебил Ежов. — Вы думаете, я сошёл с ума?

— Я думаю, вы сильно устали.

— Устал? — Ежов поднялся, опираясь на стол. — Доктор, вы не понимаете. Когда устаёт нарком, устает вся страна.

«Вот теперь — диагноз», — подумал Егор.

— Расскажите про сны, — сказал он, делая вид, что записывает.

— Каждый раз одно и то же, — пробормотал Ежов, садясь обратно. — Комната. Темнота. В углу стоит фигура. Вроде человек, а вроде нет. Без лица. И говорит... голосом Сталина.

Егор чуть не уронил карандаш.

— Голосом Сталина?

— Да. Только не “я приказываю”, а “я помню”.

— Что именно?

— Всё.

Пауза повисла такая, что даже лампа на столе мигнула, будто ей стало неловко.

Ежов потёр виски.

— Доктор, вы же умный человек. Объясните мне одно: если зеркало отражает только то, что есть, то почему я вижу там то, чего нет?

Егор посмотрел на зеркало — и тут же застыл, словно решил дождаться, когда оно ответит взаимностью.

В отражении, прямо рядом с ним, неожиданно возникла женская фигура. Не сказать чтобы очень чёткая, скорее, смазанная, как старое фото после неудачного купания, но вполне различимая: длинные волосы, светлое платье — никаких сомнений в жанре.

Жена.

Егор моргнул — отражение поспешило исчезнуть, будто у него были и другие дела на вечер.

Ежов, не упустив случая, отметил его реакцию.

— Ты тоже их видишь, да? — спросил он тихо.

— Нет, — слишком быстро ответил Егор. — Просто... показалось движение света.

— Не ври, — Ежов наклонился вперёд. — Ты думаешь, я не вижу, когда человек пугается?

— Я не пугаюсь, я анализирую.

— Анализируй дома. Здесь — работа.

Он поднялся, подошёл к зеркалу, посмотрел на своё отражение.

— Они всегда приходят в этом стекле. Иногда я слышу, как оно шепчет.

— Стекло?

— Да. Шепчет, как шестерёнка в часах. Я даже пробовал закрыть его простынёй — не помогает.

Егор медленно поднялся.

— Можно я посмотрю?

— Гляди, — устало сказал Ежов. — Всё равно не поймёшь.

Егор подошёл ближе. Поверхность зеркала продолжала неуверенно дрожать, как желе на неустойчивом столе. На секунду ему показалось, что отражение моргнуло отдельно, по собственной инициативе, и явно не по согласованному графику.

«Нет, спасибо. Одного наркома хватит, второй не нужен».

Он обернулся:

— Возможно, вы проецируете внутренний страх на внешние объекты.

— По-русски, доктор!

— Возможно, вам кажется.

Ежов тихо усмехнулся.

— Кажется... Вы, доктор, наивный. Здесь не кажется — здесь записывают.

Он подошёл ближе, и Егор ощутил запах перегара и одеколона “Красная Москва”.

— Доктор, — сказал Ежов, — если я сойду с ума, кто за мной придёт?

— Формально — вы сами.

— Неплохо, — Ежов криво улыбнулся. — С юмором. Значит, живой.

Он вернулся к столу и плеснул в стакан спирт.

— Выпьете?

— Я на работе, — сказал Егор.

— А я — на войне, — ответил нарком и выпил.

Лампа на столе лениво мигнула, как бы напоминая о своём непростом положении, а зеркало вдруг тихонько звякнуло — причём не снаружи, а будто кто-то изнутри решил обозначить своё присутствие.

Егор сразу выпрямился, явно ожидая продолжения сюжета.

— Это что сейчас было?

— Видите, — Ежов поставил стакан. — Даже оно поддакивает.

Он посмотрел на Егора с лукавой полуулыбкой:

— Ну что, доктор, теперь вы мне скажете, что я просто устал?

Ежов стоял у стола, словно выбирая, с какой стороны лучше наблюдать за действительностью — отсюда или из какого-нибудь соседнего измерения, желательно менее липкого. В руках он вертел зажигалку с внушительной гравировкой «НКВД», но техника подвела: пламя никак не желало появляться, только пыхтело, шипело и каждый раз с досадой тухло, будто протестуя против служебных обязанностей.

— Доктор, — сказал он наконец, — я ведь вас не просто так сюда привёл. У меня к вам... особое доверие.

— Очень тронут, — ответил Егор. — Особенно учитывая, что я здесь всего второй день и уже почти не уверен, что жив.

Ежов хрипло засмеялся.

— Вот это правильно, — сказал он. — У нас сомнение — лучший способ остаться в строю.

Он налил себе ещё и снова хлопнул по столу.

— Они приходят ночью, доктор. Эти голоса. Говорят о предателях. Иногда — обо мне.

— Что именно говорят?

— Что я —