Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

старые схемы, какие-то расчёты, изрядно выцветшие от времени и советской действительности. На одном из листов крупно и без особых изысков было написано: «Проект Х.».

— Ага, началось, — прошептал Егор. — Вот теперь всё по-настоящему.

Он провёл пальцем по схеме: тут и линии, и стрелки, и слова вроде «временная петля», «контактный импульс», «дезориентация субъекта» — всё, как положено в хорошем государственном эксперименте.

«Поздравляю, доктор, — мелькнуло у него. — Теперь ты, кажется, официально участник советского эксперимента по растягиванию реальности. Не хватает только, чтобы сейчас сюда заглянул Эйнштейн с повесткой из НКВД».

В этот момент за спиной что-то осторожно зашуршало.

Он резко обернулся — и вновь увидел ту самую тень. Только теперь она не торопилась вдоль стены, а стояла прямо у двери, будто ждала своей очереди войти.

— Слушай, — сказал он негромко, — если ты тут для драматического эффекта — эффект достигнут. Можешь не утруждаться.

Тень по-прежнему не подавала никаких признаков энтузиазма.

Егор сделал шаг к двери, но тут же почувствовал, как воздух вокруг него стал гуще и холоднее, словно кто-то наспех открыл холодильник для особо важных бумаг. На полу, аккурат возле его ботинок, вдруг материализовалась ещё одна записка.

Он поднял её.

На этот раз послание было коротким и без лишних сантиментов: «Твоё время здесь — ошибка».

Егор застыл на месте, в полной уверенности, что такое ему ещё никто не писал — ни дома, ни на работе, ни даже в студенческой деканате.

— Ну спасибо, — произнёс он наконец. — Очень обнадёживающая оценка.

Он быстро засунул записку в карман и, делая вид, что очень спокоен и чрезвычайно занят своими мыслями, вышел из комнаты — исключительно медленно, чтобы не дай бог не принять это за побег.

Когда он дошёл до первого поворота, позади вдруг мигнула и тут же погасла лампа. На стене, где ещё минуту назад красовалась только потрёпанная краска, теперь вполне определённо вырисовывался силуэт человека.

Силуэт медленно поднял руку и уверенно показал в его сторону — жест, не терпящий двусмысленностей.

Егор не обернулся. У него нашлись и другие, более насущные задачи.

— Да, да, понял, — сказал он, ускоряя шаг. — Иду, ищу тех, кто знает. Только пусть они живут, ладно?

Он почти добежал до лестницы, когда услышал, как позади тихо хлопнула дверь.

«Отлично. Лубянка, десять утра, доктор Небесный исследует внутренний психоз государственного масштаба. Если выживу — подам отчёт в два экземпляра и себе на память».

Он достал из кармана обе записки, посмотрел на них и фыркнул:

— Ищи тех, кто знает... Начну с того, кто ещё не сошёл с ума.

Он сунул бумаги обратно и пошёл вверх по лестнице — навстречу свету, который в этой части Лубянки, казалось, давно уволился.

Глава 10: Допрос Рудакова

Двор Лубянки выглядел так, будто даже воздух здесь обязан пройти личный досмотр перед тем, как проникнуть внутрь. Серые каменные стены были гладкие, молчаливые и настолько безупречно немые, что становилось не по себе. Холодный ветер гонял пыль по двору с таким рвением, словно лично отвечал за поддержание дисциплины и бодрости духа.

Егор стоял напротив Рудакова, стараясь одновременно не мёрзнуть и не выглядеть подозрительным — задачи, как он уже понял, практически несовместимые.

Рудаков сидел на скамейке с таким спокойным лицом, что от этого хотелось взять отпуск за свой счёт. Он жестом пригласил Егора присесть рядом — не суетясь и без лишних слов, как человек, которому скрывать уже особо нечего.

— Присаживайтесь, доктор, — сказал он. — Погода располагает к беседе.

— Конечно, — ответил Егор, садясь. — Я всегда мечтал поговорить о погоде... на территории тюрьмы.

— Это не тюрьма, — ровно сказал Рудаков. — Это орган.

— Да уж, орган, — буркнул Егор. — Судя по акустике, духовой.

Майор не улыбнулся.

— Вы шутите. Это хорошо. Люди, которые шутят, обычно хотят жить.

— А что, есть альтернативы?

— Есть, — ответил Рудаков, — но о них обычно узнают те, кто перестаёт шутить.

Рудаков достал из кармана блокнот и не спеша что-то записал — словно проверял, все ли участники процесса на месте и не заблудились ли по пути.

Егор крепко сжал в кармане злополучную записку. Бумага шуршала предательски громко, будто сама напросилась в свидетели — и явно не собиралась держать нейтралитет.

— Так вот, доктор, — продолжил Рудаков, — вчера вы уже беседовали с товарищем Ежовым.

— Беседовали, — кивнул Егор. — Очень душевно.

— Душевно, — повторил Рудаков. — Интересное слово. Обычно люди после таких бесед выглядят по-другому.

— Я быстро восстанавливаюсь, — сказал Егор. — У меня крепкий внутренний мир.

— Проверим, — сказал Рудаков. — Откуда вы приехали?

— Из Ленинграда.

— Из какой части?

— Из... западной.

— Там сейчас строительные работы. Назовите улицу.

Егор замер.

«Ну всё, приехали. Сейчас вытащит карту и линейку».

— Э-э, улица... Гор... что-то там. Горького, наверное. У вас ведь всё Горького, — выдавил он.

Рудаков прищурился.

— Странно. В Ленинграде улицы Горького нет.

— Уже нет? — быстро спросил Егор. — А, ну вот! Значит, я прав. Она же была.

Майор снова записал что-то в блокнот.

— У вас странная манера отвечать, доктор.

— Профессиональная деформация. Отвечаю вопросом на вопрос. Чтобы расширить диалог.

— Вы говорите как иностранный профессор.

— Хотел бы я им быть. Там хотя бы кофе нормальный.

Рудаков закрыл блокнот.

— Вы необычный человек, Небесный. Появились будто ниоткуда. Документов почти нет. Одежда странная. Речь тоже.

— Просто современный стиль.

— Современный... — повторил Рудаков, как будто пробуя слово на зуб. — Вы уверены, что из тридцать восьмого?

— А вы уверены, что мы в нём?

На секунду Рудаков посмотрел на него так, будто хотел вскрыть череп и поискать доказательства.

— Вы с Ежовым говорили о его видениях?

— Немного, — сказал Егор. — Ничего необычного. Классические симптомы.

— Какие именно?

— Бредовые восприятия, тревожный аффект, ну... типичный случай управленческого невроза.

— Управленческого?

— Да. Когда человек руководит слишком многими, но доверяет никому.

Рудаков усмехнулся.

— У нас таких много.

— Я уже заметил.

Ветер усилился неожиданно, как будто кто-то резко открыл вентиляцию другого измерения. Он пронёсся по двору узкой, решительной струёй, подняв пыль — сухую, мелкую, ту самую, что скапливается в углах давно забытых пространств. Она закружилась в воздухе, как