Фантастика 2026-101 - Виталий Конторщиков

— Это Ждан — коротко представил лакея Гессе — Назначен вам для решения всех бытовых вопросов.

Генерал резко развернулся на месте, ушел не прощаясь.

— Не угодно ли чего вашему сиятельству? — Ждан не мог оторвать взгляда от Калеба — Могу на стол накрыть, если вы голодны? Только что есть господин Менелик? Повара ждут указаний. Буфет також работает, если что принести хмельного, все сделаем. Вещи отгладить, постирать…

Я почувствовал, как внутри меня вновь поднимается волна усталости. Выпить хотелось, но не стоило. Так и спиться недолго. Последние события, нервное напряжение от первой встречи с царской семьей — все это истощало. Но алкоголь — это путь в никуда. Мне нужна была ясность ума, а не туманное забытье.

— Проводи в покои, — я тяжело вздохнул

— Сей секунд, — сказал лакей и распахнул дверь. Нам выделили две комнаты рядом, моя была первой.

Покои оказались шикарными. Большая кровать под балдахином, отделанным тяжелым, пурпурным бархатом, возвышалась посреди одной из комнат, словно трон. На прикроватных тумбочках, инкрустированных перламутром, стояли массивные канделябры со свечами — впрочем в комнате было проведено электричество. Стены были обтянуты шелковыми обоями с изображением пасторальных сцен, а на полу лежал толстый, мягкий персидский ковер, по которому ноги ступали бесшумно.

А еще в комнате были словно случайные гости из другого мира, дорогие вазы эпохи Мин — их тонкий фарфор, расписанный синими и белыми узорами, казался хрупким и невесомым. Такую уронишь и все, ущерб на тысячи. Неподалеку, на небольшом столике, стояла коллекция миниатюрных китайских статуэток, изображавших драконов и божеств.

Богато живут Романовы. Сколько же у них денег? Этот вопрос, до этого лишь мелькавший на задворках моего сознания, теперь вспыхнул с новой силой.

А и правда, сколько? Я хорошо помнил, что сразу после революции 1905 года Романовы эвакуировали часть своих капиталов из России, переводя их в более стабильные и безопасные активы за рубежом. Они вложили эти деньги в бумаги Прусского консолидированного займа, открыв секретные счета в Германском имперском банке. И было тех ценных бумаг на десять миллионов золотых рублей! Это была астрономическая сумма, которая даже по меркам европейских монархий казалась крупной.

И это ведь только малая часть их капиталов, очень-очень малая. Я знал, что у них были и другие вложения — в английские, французские, американские банки, в недвижимость, в акции промышленных компаний. Кто говорил, что деньги — это кровь экономики? Маркс? Энгельс? Да, кажется, кто-то из них. И это было правдой. Много крови высосали Романовы из народа. И страна то и не простит им такого «вампиризма».

Я погнал эти мрачные мысли прочь, осознавая, что сейчас не время для подобной политэкономии. Что английские короли меньше высосали из всего мира? Там счет на сотни миллионов. Неважно, кто как себя вел в прошлом. Важно будущее!

Мне нужно было действовать. «Экспромт» с беременностью императрицы был, мягко говоря, рискованным. Но я надеялся сходу взять «Царское село». Наскоком. Можно проводить десятки спиритических сеансов, постепенно ломать психику Аликс и Никсы. Но не факт, что мне бы дали. Вокруг Романовых полно придворных группировок. Это и православные иерархи, с которыми мне только предстоит схлестнуться — поди они не одобрят «бесовщину» Менелика, эта и великие князья, чиновники… Нам надо было опережать события, идти на шаг впереди. И сейчас, после такого заявления, у меня было окно, которое я должен был использовать.

Вопрос первый: правильно ли я рассчитал беременность Аликс? Вторая мысль была куда более интригующей. Если она беременна, и об этом пока никто не знает, то это заявление Менелика было чудом, способным утвердить его авторитет раз и навсегда. Если нет — то это катастрофа, которая обернется нашим разоблачением и, возможно, чем-то куда более серьезным.

Я зашел в комнату к Менелику, тут тоже все было на высшем уровне. Калеб сидел на краю массивной кровати, золотой анк он снял и положил рядом. Лицо, до этого бледное, теперь порозовело. Я присоседился рядом, сказал на ухо шепотом:

— Здесь могут подслушивать. Не говори лишнего. Если что-то надо, напиши записку, я ее сожгу.

Медиум кивнул, зевнул. Я ему жестом показал, чтобы поспал, сам же отправился приводить себя в порядок в ванну. Да и насчет обеда надо было разузнать.

* * *

Уже под вечер, когда начали сгущаться сумерки, я занял наблюдательный пост возле окна. За ним уже сгущались сумерки, и огни Царского Села, освещение в парке, едва пробивались сквозь пелену мокрого снега, который опять повалил во дворе. Мой взгляд скользнул по горизонту. Где-то там, за тысячами верст, был Нью-Йорк, мой сын Джон, мои дела. Но сейчас все это было далеко. Я находился в самом сердце русской империи, на пороге великих, быть может, катастрофических событий. И мой ход, сделанный сегодня, мог решить все.

Окна комнаты выходили на задний подъезд дворца и было видно, что началась какая-то суета. Сначала приехал некто профессорского вида, бородка клинышком, пенсне, врачебный саквояж. Явно доктор. За ним прикатил второй, очень похожий. Неужели Боткин? Нет, вряд ли… Пробыли в Царском они где-то час, уехали вместе, в одном экипаже. Причем один из врачей бурно размахивал руками, явно чем-то впечатлен.

А когда уже принесли отутюженный фрак, все стало понятно — шоу быть.

* * *

Когда я с Менеликом спустился в Полукруглый зал анфилады, меня окутал плотный воздух, наполненный ароматами дорогих духов и чего-то еще, едва уловимого — возможно, запахом предвкушения, витающего над собравшимся обществом. Электрический свет заливал залы золотистым сиянием, отражаясь в зеркалах, в позолоте, в бриллиантах, украшавших шеи дам.

Портретный зал тоже был заполнен до отказа. Здесь собрались сливки петербургского общества — мужчины в мундирах с золотым шитьем, женщины в вечерних платья из тонкого шелка и бархата, переливающиеся всеми цветами радуги. Каждое движение сопровождалось шуршанием юбок, шелестом подолов, легким перезвоном драгоценностей. Их смех смешивался с низкими голосами мужчин, создавая гул, похожий на жужжание растревоженного улья.

Едва мы появились у входа шум в зале мгновенно стих. Это была не просто тишина, это было почти благоговейное молчание, наполненное изумлением и любопытством. Все взгляды, до этого рассеянные, теперь были прикованы к Менелику — к его высокой, худощавой фигуре, к его лицу, скрытому глубоким капюшоном, к золотому анку, что загадочно поблескивал на груди. Тут-то я понял. Нас ждет фурор.

Женщины, до этого погруженные в светские беседы, теперь завороженно смотрели на него, их глаза расширились, а губы