Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Мы двинулись; молчание стало иным — сконцентрированным. Мы двигались тихо, экономя силы и не привлекая лишнего внимания. Там, где пернатый тянулся к хихиканью, я настороженно прислушивался к стенам: лабиринт сам по себе иногда был музыкантом — шорохи, эхо, скрип. И я продолжаю дышать, в груди теплится мысль, которая, казалось, была готова сжечь любую преграду: если придётся, я выжгу себе дорогу наружу.

Дверь — если можно было назвать дверью то, что в одно мгновение разошлось в стороны, как растворённая завеса, — не скрипнула, не ударила о камень. Она просто исчезла, будто стена передумала быть стеной.

Я шагнул внутрь, и воздух сразу изменился. Он не пах плесенью, сыростью или гарью, как в прошлых коридорах. Здесь было другое — сухой жар, напоённый металлическим привкусом, будто я вдохнул раскалённый уголь. Свет бил со всех сторон, ровный, белёсый, не оставляющий ни единой тени. Казалось, что кто-то срезал ножницами всё лишнее — выступы, щели, складки — и отполировал камень до музейного блеска. Пол, стены и потолок сливались, как гладкая чаша.

И посреди этой чаши стоял он.

Мой двойник. Не отражение в кривом зеркале, не зыбкая иллюзия в коридоре, а явь. Идеальная, болезненно выверенная версия меня самого. Доспех — свежий, сияющий, словно только что выкованный, без единой царапины. Плащ спадает ровными складками, не тронутыми ни пылью, ни копотью. Лицо — знакомое до боли и до отвращения, но чужое: черты чуть мягче, ровнее, будто кто-то снял все мои шрамы и несовершенства, оставив только идеал. И главное — глаза. Чёрные. Не тёмные, не глубокие, а именно чёрные провалы, втягивающие свет. Я не видел в них ни отражения, ни искры. Только пустоту.

Я замер. Усталость врубилась в тело, как молот. Плечо горело от трещины в доспехе, каждое движение отзывалось ломотой в рёбрах. Блокираторы на запястьях обжигали холодом, словно куски льда впились в кожу. Я не держал оружия — клинок потерял в паутине, да и толку бы от него сейчас. Остались только пальцы, сбитые до крови, но сжатые в кулак, и тело, которое едва слушалось.

Двойник же выглядел так, будто только вышел из зала тренировок: свежий, полный сил, собранный. Он сделал лёгкий поклон — театральный, изящный, насмешливый. И заговорил моим голосом. Но это был не мой голос: в нём не было сиплости, не было усталости, не было надрыва. Только холодная, ровная уверенность.

— Ты слишком слаб, — сказал он. — Без магии, измученный. Даже жаль будет тебя убивать. Слишком просто.

Слова не просто задели. Они вонзились внутрь, потому что были правдой. Я действительно слаб. Измотан. Силы блокированы. И всё, что держало меня на ногах — упрямство.

За спиной хлопнули крылья. Попугай завис у плеча и, как всегда, нашёл момент, чтобы вставить своё.

— Ах вот оно что, — протянул он, глядя на двойника с каким-то злобным восторгом. — Твоя лучшая версия против тебя самого. Ну что, двуногий, ставки делаем? Сколько ты протянешь?

Я сжал кулаки. Ногти врезались в ладони, от усталости пальцы дрожали. Но дрожь была не от страха — от злости. Я видел перед собой врага, который был одновременно мной и не мной. Копия, доведённая до блеска, будто кто-то хотел ткнуть мне в лицо: «Вот каким ты должен быть. Вот чего тебе никогда не достичь».

Я сделал шаг вперёд. Пол под ногами был гладким и чуть пружинил, как если бы сам зал следил за каждым движением. В груди стучал тяжёлый ритм сердца, отзываясь в висках. Я понимал: магии здесь не будет. Только я и мои руки. Только тело, которое вот-вот развалится, и воля, которую пока ещё не отняли.

Двойник двинулся навстречу — плавно, без резких движений, как мастер, который знает, что победа у него в кармане. И в этот момент я почувствовал: это не просто бой. Это проверка. Проверка того, выдержу ли я смотреть на самого себя — сильнее, лучше, совершеннее — и сумею не сломаться?.

Я вдохнул глубже. Внутри всё протестовало: рёбра болели, грудь сжимала. Но выхода не было. Если я упаду здесь — это будет не смерть в бою, а признание собственной никчёмности.

— Ну давай, — выдохнул я. — Посмотрим, кто из нас настоящий.

Попугай захохотал, будто зритель на арене.

Двойник двинулся первым. Не спеша, не рывками — плавно, будто отмерял каждое движение линейкой. Его выпад не был сильным: скорее касание, прощупывание, проверка. Но от этого становилось только хуже. Удар шёл прямо в лицо, на уровне глаз, и я инстинктивно отшатнулся, чувствуя, как в воздухе просвистела ладонь, в которой была вся точность мира.

Я шагнул вбок, пытаясь поймать дистанцию. Тело слушалось через раз, ноги наливались свинцом. Но привычка держать равновесие никуда не делась. Я бросился вперёд, короткий рывок, плечом в корпус. Попал. Двойник отшатнулся, но так, будто сам позволил себе отступить. И тут же вернулся в стойку, лёгким движением руки будто вытирая моё касание.

— Скучно, — сказал он. — Ты двигаешься так, как будто всё ещё держишь меч. А у тебя его нет.

Я не ответил. Локоть — в сторону его рёбер. Он отразил, даже не глядя, разворотом корпуса. Моё предплечье отдало хрустом. В ответ — его удар, быстрый, выверенный, как молоток по наковальне. В глазах вспыхнули искры. Я едва удержался на ногах.

— Вот это музыка! — радостно пискнул попугай над головой. — Слушай, слушай: он перед сильным ударом всегда дышит короче. Видишь? Сначала пауза — потом вдох, а потом тебе в лицо.

Я вытер кровь с губы, криво усмехнувшись. Чёртов птицеголовый был прав. Двойник действительно чуть сдвигал корпус, замирал на долю секунды — и только потом бил. И если я буду ловить этот миг, то смогу хотя бы парировать.

Следующий выпад я встретил иначе. Не ушёл назад, не подставил плечо. Я провалился вниз, позволил его удару проскочить выше головы и шагнул под руку. Ладонь ткнула в его живот. Твёрдо, будто я бил по стене. Но он всё-таки качнулся.

— Ага! — выкрикнул попугай, словно фиксировал баллы. — Видел? Сработало. Один-ноль.

Я не расслабился. Двойник двигался с новой скоростью, теперь каждое его движение