Питер Грант - Бен Ааронович

Я так и не понял, когда успел расстаться с формой и куда подевалась водолазка Симоны. Шарф на голове она, впрочем, оставила, и меня это почему-то заводило.

Спустя час с небольшим мне наконец удалось оглядеться вокруг. Кровать полностью занимала один угол большой комнаты и, помимо мягкого кожаного кресла, была единственным местом для сидения. Еще из мебели было три платяных шкафа вдоль стены, все от разных гарнитуров, и громоздкий дубовый комод, который наверняка втаскивали через окно, потому что в дверь он не прошел бы. Я не заметил ни телевизора, ни магнитофона, хотя небольшой МП3-плеер запросто мог скрываться под ворохами одежды, заполонившими комнату. Я в семье единственный ребенок и всегда жил в доме, где есть только одна женщина. Поэтому был совершенно не готов к дикому количеству одежды, которое можно обнаружить в квартире трех сестер. Обувь была буквально повсюду: абсолютно, на мой взгляд, одинаковые босоножки на шпильке выстроились ровной шеренгой. Сандалии с длинными ремешками сплелись в клубки тут и там. Горы коробок с «лодочками» громоздились между шкафами. Всевозможные сапоги и полусапоги, от укороченных до ботфортов, висели на гвоздях, вбитых в стены, словно мечи в рыцарском замке.

Симона, заметив, что я уставился на пару лаковых сапог на десятисантиметровых шпильках, принялась вырываться:

– Хочешь, надену?

Я снова прижал ее к себе и поцеловал в шею – не хотел отпускать. Она извернулась в моих объятиях, и мы опять начали целоваться. Потом все-таки встала, сказав, что ей нужно пописать. Когда вы совсем измотали свою любовницу, то, в принципе, можете вставать. И я после нее тоже шмыгнул в ванную. Это оказался крошечный закуток, где с трудом помещался мощный душ с повышенным давлением, унитаз и миниатюрная раковина странной формы, уместная скорее в гробу, чем в квартире. Здесь инстинкт полицейского опять проснулся и заставил меня заглянуть в аптечку сестер. Им явно доставляло удовольствие долго хранить химически опасные препараты: я нашел парацетамол и рецептурное снотворное. Срок годности того и другого закончился десять лет назад.

– Роешься в моих вещах? – донеслось из кухни.

Я спросил, как они с сестрами обходятся такой крошечной ванной.

– Мы учились в интернате, милый, – ответила Симона. – А если ты выжил там, выживешь где угодно.

Когда я вышел, она спросила, хочу ли я чаю. Я сказал «да», и мы сели пить чай в лучших английских традициях: из синих с позолотой чашечек, с булочками, щедро намазанными маслом и ежевичным джемом.

Мне нравилось смотреть на нее обнаженную, полулежащую на кровати. Как скульптура из Национальной галереи, только с чашкой чая в одной руке и булочкой в другой. Несмотря на то что прошедшее лето выдалось жарким, кожа у нее была очень бледная, почти прозрачная. Я убрал свою ладонь с ее бедра – там остался розовый отпечаток.

– Да, – кивнула Симона, – некоторым не светит хороший загар, спасибо, что напомнил.

Чтобы заслужить прощение, я поцеловал розовое пятнышко, а потом переключился на ее мягкий живот – уже чтобы завести. Она захихикала и отпихнула меня.

– Щекотно! – пожаловалась она. – И допей сперва чай, дикарь! Где твое воспитание?

Я взял чашечку с синим узором в китайском стиле, отхлебнул. Вкус был непривычный, какой-то экзотический – опять, наверное, эксклюзивный купаж из набора от «Фортнум и Мейсон». Симона положила мне в рот кусочек булочки, я прожевал и спросил, почему у них нет телевизора.

– Там, где мы выросли, никакого телевизора не было, – ответила она, – вот мы и не привыкли его смотреть. Зато у нас есть радио, чтобы слушать «Арчеров»[122]. Мы не пропускаем ни одной серии. Но должна признаться, я не всегда различаю персонажей. Они все время то женятся, то заводят связи на стороне, а как только я успеваю к ним привыкнуть, они либо умирают, либо покидают Эмбридж.

Она глянула на меня поверх чашки:

– А тебе нравятся Арчеры?

– Не очень, – ответил я.

– Ты, наверно, думаешь, мы такие все богемные, – сказала Симона, допивая чай. – Живем тут в одной комнате в полном бедламе, без телевизора, в трущобах Сохо.

С этими словами она поставила чашку и поднос на пол и мою пустую чашку забрала тоже.

– Думаю, ты придаешь слишком большое значение тому, что я думаю, – ответил я.

Поставив чашку подальше от кровати, Симона поцеловала меня в коленку.

– Разве? – мурлыкнула она, обхватив меня ладонью там, внизу.

– Точно, – выдохнул я, стараясь не закричать, пока она поцелуями прокладывала путь вверх по моему бедру.

Спустя пару часов Симона вышвырнула меня из постели – правда, очень мило и вежливо.

– Скоро сестры придут, – заявила она, – а у нас правило: после десяти вечера никаких мужчин в постели.

– А что, здесь бывали и другие мужчины? – спросил я, пытаясь отыскать трусы.

– Разумеется, нет, милый, – улыбнулась Симона, – ты у меня первый.

Одеваясь, она не выбирала вещи, а просто цепляла с пола то, что попадалось под руку. В том числе шелковые трусики, облегавшие ее тело как вторая кожа. Надевала она их не менее эротично, чем снимала бы. Заметив мой взгляд и учащенное дыхание, она погрозила мне пальцем.

– Нет уж, – сказала она, – если мы опять начнем, то никогда не остановимся.

Я был ни разу не против. Но джентльмен должен уметь уходить красиво и вовремя. Впрочем, не без быстрого, но качественного перепиха в прихожей.

Я шел по Сохо, вдыхая запах жимолости, оставшийся на коже. И, судя по последующим записям в базе, даже помог коллегам из Черинг-Кросса и Центрального Вест-Энда пресечь пару драк: бытовуху и потасовку на девичнике с попыткой изнасилования стриптизера. Но ничего этого у меня в памяти не отложилось.

Скиндере отрабатывают так: поднимаете яблоко в воздух при помощи импелло, а затем удерживаете на месте, в то время как ваш наставник лупит по нему битой для крикета. На следующее утро я «подвесил» сразу три яблока, и они лишь слегка дрогнули, когда Найтингейл ударил. Бита, естественно, превратила яблоки в кашу, но ошметки продолжали висеть в воздухе, словно еда космонавта, случайно вытекшая из тюбика.

Когда Найтингейл в первый раз показал эту форму, я спросил, долго ли яблоко может оставаться на месте. Он ответил, что это зависит от количества магии, с помощью которой его подвесили. У большинства его учеников это означало любой промежуток времени длиной до получаса. Такая неопределенность отлично демонстрировала халатное отношение моего наставника к экспериментам. Но я на этот раз был во всеоружии. Захватил в лабораторию секундомер – допотопную штуковину с циферблатом величиной с ладонь, а также свой