Питер Грант - Бен Ааронович

запрещал приглашать гостей с ночевкой, но я не очень понимал, как поднять эту тему. Можно, конечно, и в каретном сарае заночевать, но диван для двоих слишком тесный. Хотя подумать определенно стоило.

– Перезвоню тебе позже, – сказал я и положил трубку. Потом лениво глянул расценки отелей в центре Лондона – и понял, что об этом лучше сразу забыть, даже учитывая, что с деньгами у меня в порядке.

Только теперь вдруг подумалось, что всего две недели назад эта девушка безутешно горевала о своем погибшем возлюбленном, Сайресе Уилкинсоне. Саксофонисте той самой группы, с которой мой папа собрался сегодня репетировать. Нет, точно не стоит ее брать с собой, решил я.

НАСКОЛЬКО мне известно, в каждом муниципальном доме есть так называемые «общественные комнаты». Архитекторы и городские планировщики, утрамбовывая людей в многоквартирный дом, как селедок в бочку, почему-то верят, что «общественные комнаты» могут компенсировать, например, отсутствие палисадника. Или, как в некоторых домах, добавят площади, а то ведь плюнуть негде. Может быть, эти архитекторы с упоением воображают, как жильцы устраивают развеселые пролетарские праздники и турниры по плаванию. На самом-то деле основных функций у общественных комнат две: там проводят детские праздники и собрания жильцов. Но сегодня мы решили нарушить традицию и устроить в общественной комнате сыгровку джаз-бэнда.

Поскольку Джеймс был ударником, у него имелась машина – весьма потрепанный микроавтобус, который можно спокойно бросить с открытой дверью, ключом зажигания в замке и запиской на лобовом стекле «бери кто хочешь». А через некоторое время вернуться и обнаружить его на месте. Я помогал Джеймсу выгружать ударную установку, и он сообщил, что специально ездит на такой машине.

– Я из Глазго, – заявил он, – и хрен-то там всякие лондонцы будут учить меня личной безопасности.

Нам пришлось сделать еще три ходки туда-обратно, пока перетаскали все инструменты. Как раз в это время в школах закончились уроки, и у подъезда скоро собралась толпа «типа крутых хулиганов». В Глазго хулиганы, несомненно, круче и гораздо старше, потому что на этих Джеймс не обратил ни малейшего внимания. В отличие от Дениэла и Макса, которым явно стало не по себе. Никто не способен на столь враждебное любопытство, какое выказывают тринадцатилетние подростки, забив на домашнее задание и слоняясь по улице. Одна тощая девчонка-метиска, склонив голову набок, спросила:

– Вы че, музыканты?

– А разве не видно? – спросил я.

– Что играете? – спросила она. Компания подружек захихикала, словно по сигналу. Я учился в школе вместе с их старшими братьями и сестрами. Они меня отлично знали и все равно не стеснялись задираться.

– Джаз, – ответил я. – Вам не понравится.

– Ясно. А какой – свинг, латиноамериканский или, может, фьюжн?

Свита снова принялась хихикать и показывать на нас пальцами. Я сердито зыркнул на девчонку – та словно бы и не заметила.

– А мы джаз проходили по музыке, в прошлой четверти, – сообщила она.

– Спорим, твоя мама тебя уже обыскалась?

– Неа, – ответила она, – а можно нам послушать?

– Нельзя.

– Мы будем тихо сидеть.

– Нет, не будете.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу будущее, – сказал я.

– Не может быть.

– Почему это?

– Потому что это нарушило бы перчинно-следовые связи, – сказала она.

– Кто-то пересмотрел «Доктора Кто», – заметил Джеймс.

– Причинно-следственные, – поправил я.

– Одна фигня. Ну, пожалуйста!

Я разрешил, и они сидели тихо целых две минуты (дольше, чем я ожидал), пока музыканты играли Airegin[123].

– Ой, это твой папа? – спросила она, когда отец явился. – Я и не знала, что он музыкант.

Очень непривычно было видеть папу за клавишами, в окружении других музыкантов. Я никогда не был на его концертах, но помнил множество черно-белых фотографий, на которых он с трубой. В подражание Майлзу Дэвису он старался держать ее как оружие, как винтовку в парадной стойке. Но и на клавишах играл хорошо, даже мне это было очевидно. И все равно почему-то казалось, что это «не его» инструмент.

Эта мысль не давала мне покоя, даже когда они закончили, но я никак не мог понять, в чем тут дело.

После сыгровки я решил, что мы все дружно отправимся в «Ананас» на Левертон-стрит и пропустим по кружечке, но мама пригласила всех к нам домой.

На лестнице меня тормознула та самая языкастая девчонка, которая напросилась послушать, – правда, уже без подружек.

– Говорят, ты умеешь колдовать, – сказала она.

– Кто говорит?

– У меня свои источники, – ответила она. – Так это правда?

– Да, – кивнул я. Если хотите, чтобы ребенок заткнулся, лучше сказать ему правду, нежели треснуть по уху. И тогда вас никто не обвинит в причинении вреда несовершеннолетнему.

– Я умею колдовать. И дальше что?

– По-настоящему? – уточнила она. – Без фокусов и вот этого всего?

– По-настоящему.

– Научи меня.

– Давай так, – сказал я. – Ты сдаешь выпускной экзамен по латыни, и я начинаю тебя учить.

– Идет, – сказала она и протянула руку.

Я пожал ее – ладошка была маленькая и сухая.

– Поклянись жизнью матери, – потребовала она.

Я замялся, и девица стиснула мою ладонь что было силы.

– А ну давай! Жизнью матери.

– Я никогда не клянусь жизнью матери, – ответил я.

– Окей, – не стала она настаивать. – Но уговор есть уговор, не забудь!

– Не забуду, – сказал я. Но тут мною овладели подозрения, – А как тебя зовут?

– Эбигейл, – ответила она, – я живу вон там, подальше.

– Ты что, действительно собралась выучить латынь?

– Я ее уже учу, – сказала она. – Ну, пока.

И побежала в сторону своего дома.

Я мысленно сосчитал до десяти. На сей раз и без Найтингейла понял, что накосячил. И знал наверняка: Эбигейл, живущая «вон там, подальше», попадает в мой список особого контроля. По правде говоря, я специально его заведу, чтоб внести ее туда под номером раз.

Я наконец поднялся и вошел в квартиру. Музыканты к этому времени уже просочились в папину комнату и ахали над его коллекцией пластинок.

Очевидно, мама накануне опустошила витрину с заморозкой в супермаркете «Исландия»: в многочисленных мисочках на кофейном столике лежали сосиски в тесте, мини-пиццы и жареные картофельные колечки. Кока-кола, чай, кофе и апельсиновый сок выдавались по первому требованию. Мама была очень довольна собой.

– Ты знаешь Эбигейл? – спросил я.

– Конечно знаю, – улыбнулась она, – это дочка Адама Камара.

Имя показалось мне смутно знакомым – вроде бы один из нескольких десятков дальних родственников, объединяемых для простоты словом «кузен». На самом деле оно может означать все что угодно, от собственно кузенов до одного белого парня из Корпуса мира[124], который однажды в семьдесят седьмом году зашел в барак, где жил мой дедушка, да так там