"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

class="p1">— Мортимер, — повторил Верен твёрдо. — Он в фонде по ночам. Он там всегда. Его никто ни разу не проверял, потому что его нет в ведомостях, потому что он умер. А это, если вдуматься, лучшее алиби, какое я встречал в своей практике.

— И как ты собираешься его допрашивать?

— Я уже пробовал, — сказал Верен с достоинством. — Он ухнул дважды. Я склонен считать это отрицанием, но, признаться, не уверен в методике.

Айра молча отступила от конторки.

Верен опустил очки на нос, наклонился над книгой и стал разглядывать строку — сначала целиком, потом только петлю, потом хвост. Он даже поднёс палец, не касаясь бумаги, и провёл над росчерком по воздуху, повторяя движение чужой руки.

Блеск в глазах погас.

Он выпрямился, снял очки и посмотрел на них — на очки, не на Айру.

— Что? — спросила она.

— Это рука декана, — сказал Верен.

За окном галереи, во дворе, кто-то опять уронил еловые лапы, и голос сверху потребовал прекратить безобразие, потому что до бала два дня и до людей уже долетает.

Айра стояла над раскрытой книгой.

Декан Тени. В чужом зале, в десятом часу — в тот самый час, когда её первокурсник лежал во дворе под фонарями и половина академии стояла вокруг. По надобности.

Юст ей однажды всё про это объяснил, и очень собой при этом гордился. Кто расписался — тот взял. Кто не расписался — украл. Разница в одну строку.

Этот расписался.

Выходило, что по арифметике Юста человек, который в тот час поднялся в нижний зал, ничего дурного не сделал. Раз расписался — значит, не крал. Значит, по надобности. Бумага была им довольна.

Первым с доски они тогда вычеркнули Кеониса — ассистента иллюзорной. Быстро, спокойно, в одну черту по линейке: его проверила сама Виерна, и на этом разговор кончился.

А саму Виерну — декана — не проверял никто.

Глава 18. Живая бумага

Глава 18. Живая бумага

Верен не спал.

Это выяснилось сразу, как только Айра поднялась к нише: очки у него сидели на лбу, рукав был подвёрнут со вчерашнего, а у локтя стояла кружка, в которой чай остыл так давно, что его уже можно было смело хоронить без лишних церемоний. Чай. Не Верена. Хотя он тоже выглядел так себе.

— Я всю ночь думал, как проверить руку декана, — объявил он, не здороваясь.

— И?

— И я придумал шесть способов. — Он поднял палец. — Все шесть требуют, чтобы мы сначала спросили декана.

Айра поставила на конторку то, что принесла: половину рыбного пирога, завёрнутую в тряпицу, потому что не спавший всю ночь человек обычно и не ел, а ей нужен был не мученик, а архивист.

— Объясняй.

— Роспись сверяют по образцу. — Верен пирог заметил не сразу, а заметив, откусил рассеянно, для порядка. — И вот тут беда в классе подписи. На казённых бумагах декан Виерна подписывается полным именем — таких у меня в архиве сотни. А в книге дежурств стоит росчерк: две буквы в одну петлю и хвост. Росчерком расписываются за вещь, и образцы росчерков лежат в одном месте — в ключевой ведомости, где берут ключи.

— А ведомость?

— В канцелярии декана факультета.

— То есть проверить руку декана можно, попросив её у декана.

— Именно. Здравствуйте, госпожа Виерна, дайте, пожалуйста, вашу подпись — я хочу убедиться, что вы не убийца.

— Не годится.

— Я и говорю: шесть способов. — Он вздохнул. — Все шесть заканчиваются одним и тем же разговором.

— Ты её позавчера узнал без всякой ведомости.

— Узнал. — Верен положил ладонь на стопку описей, будто придерживал её от возражений. — Узнать — не сверить. Две буквы и хвост, и я могу ошибиться. А ошибиться тут нельзя: если я скажу «это её рука», вы четверо будете думать про декана то, что потом не отдумаете.

Айра отошла к окну и посмотрела вниз, во двор, где со вчерашнего вечера лежали еловые лапы, а двое из хозяйственной службы волокли к парадному крыльцу скатанный ковёр, наступая на него по очереди. Волокли, судя по спинам, не в первый раз.

Тупик был честный, добротный. В такие обычно упираются, когда долго и упорно идут по неправильному пути.

Хуже другое. Проверить подпись было нечем, а значит, и версию не снять. А версии, которые нельзя ни подтвердить, ни снять, имеют дурную привычку сидеть в голове и тихо портить всё остальное — как гвоздь в подошве, вроде и ходить можешь, а вроде и ржавая железяка тебе в пятку впивается.

— Тогда откладываем. До бала.

За спиной скрипнуло: Серак сдвинул табурет и разложил перед собой ярлычки — маленькие, из тонкой жести, каждый с процарапанным номером. Он подписывал их не глядя, одной рукой придерживая мешочек, и каждый мешочек после этого завязывал одинаковым узлом. Узлы выходили одинаковые, как чеканка. Красть у Серака она бы не пошла — из уважения. Ну и попадаться неохота.

— Три пробы из девяти, какие задумал. — Серак не поднял головы. — Песок из-под неё, соскоб с жестянки, воск от свечи, которая при ней померла. Остальные — до бала не успею.

— А до бала — успеешь?

— Успею, если меня не будут звать таскать ковры. — Он затянул узел. — Меня уже звали дважды.

— Отказался?

— Первый раз отказался. Второй раз таскал.

Про ковры Айра всё поняла ещё утром.

Их вынесли к балу вчера — и вчера же они начали возвращаться: парадную залу ковры не любили, а любили кладовую, где темно, сухо и никто по тебе не ходит.

Утром, поднимаясь в архив, Айра встретила одного на лестнице. Он полз вниз, вспучиваясь горбом посередине и подтягивая себя короткими рывками, — огромная неторопливая гусеница, у которой в жизни есть цель. Айра посторонилась и пропустила. Ковёр прополз мимо, не поблагодарив.

Внизу, на площадке, его ждали двое — и, судя по всему, ждали эти двое не впервые.

— Опять пополз! — донеслось снизу. — За угол хватай, за угол! Не за середину, дурень, он тебя стряхнёт!

Держись, дружок. Я за тебя.

Тай пришла последней и сразу заняла собой половину ниши, как умела только она: плечом сдвинула стопку описей, локтем — чернильницу, а на освободившееся место поставила кувшин.

— Пейте, пока горячее.

—