Кондитер Ивана Грозного 4 - Павел Смолин

…Я начал торговаться, и Лоренцо предложил сначала проверить его умения. Четыре дня рисовал он стоящего на носу корабля с Царьградом за моей спиной, и, увидев конечный результат, я махнул рукой и заплатил полную цену. Такой хороший «фотоаппарат» того стоит.

Ураз пошевелился, и мастер тут же его одернул на латыни, которую пацан знает получше меня:

— Не двигайтесь, молодой господин.

Спящий Андрюшка на моих руках издал восхитительно-милый звук, почмокал губами, и, крепко схватившись левой ручкой за мой кафтан, продолжил спать.

Ругаться на младенца художник не стал — напротив, он неожиданно улыбнулся и похвалил:

— Мальчик держится за вас, Господин. Это хорошо, ребенок должен держаться за отца. Тогда видно — семья настоящая.

Очень такая античная, одетая в белое изящное, длинное, кроем напоминающее античное платье с поправкой на закрытые руки, ноги, плечи и шею — у нас тут на Руси никакой Ренессансной порнографии нет и не будет! — София продолжала изображать прекрасную статую, подставив художнику свой «древнегреческий» профиль.

Статую, пожалуй, тоже закажу — очень хороша супруга. Заметив мой взгляд, Лоренцо согласился:

— В Константинополе, — иное название древнего города с непривычки царапнуло слух. — Таких женщин писали как императриц. Даже если они ими не были.

Насмотревшись на нас, Лоренцо отступил к мольберту, установил на него дощечку, закрепил клинышком и взялся за уголек. Холст, как оказалось, в эти времена используется крайне редко, и все рисуют на досочках. Это — еще не картина, а набросок, с которым художник будет работать пока я буду в Москве.

Лоренцо не спешил, но уверенная рука орудовала угольком споро. Летний день длинен, но нужного света дает не много. Такого, как сейчас, когда свет из окна ложится сбоку, выхватывая плечо Софии, край моего кафтана, темные пряди на виске Ураза. Время от времени художник останавливался и щурился на нас, водя углем в воздухе, а после горницу вновь наполнял медитативный звук прогулки угля по дереву.

— Не смотрите на меня! — напомнил Лоренцо. — Смотрите друг на друга или сквозь друг друга!

Мы с Софией переглянулись, обменявшись краткими улыбками. Общение приносит свои плоды, между нами появляется «химия». Жить с таким человеком я могу и даже хочу. Надеюсь, она чувствует то же самое.

— Вы не похожи на северян, — заметил Лоренцо, не отрываясь от процесса. — Но и не южане. Это интересно.

— Я — отсюда, — ответила София.

— А я из Царьграда, — соврал я.

С другой стороны, если Царьград — второй, падший Рим, можно ли называть Царьградом Рим Третий, точнее — города центральной его провинции?

Ураз чуть повернул голову, посмотрев на сонное шевеление Андрюшки, и художник поймал момент:

— Вот! Сиди так, молодой господин.

Ураз зафиксировался, а Лоренцо поделился «инсайдом»:

— Он уже не ребенок, но еще не мужчина. Самый сложный возраст для портрета.

— А для жизни? — поддержал я разговор.

Художник усмехнулся:

— Для жизни — наоборот: она вся впереди.

Не поспоришь.

Глава 6

— Да ничего такого, — пожав плечами, поделился я с Данилой итогами общения с Шуйским. — Нормальный мужик, хозяйством интересовался, мутных разговоров не затевал, в гости зазывал.

По Государевым палатам идем, к Тронному залу, где придется бесполезно потратить несколько часов, тупо стоя рядом с Государем. Но мероприятие обещает быть интересным — иностранных послов принимаем сегодня.

— Ежели зазывал, стало быть нужно сходить, — заметил Данила.

— Нужно, — согласился я. — Завтра под вечер скорее всего с ночевкою к Шуйским поеду.

— Вот там мутные разговоры и начнет заводить, — предположил он.

— Скорее всего, — кивнул я. — Но мне-то что с того? С тобою мы плечом к плечу против врага лютого стояли, а с ним — нет. Да и вообще мне по большому счету все эти интриги не интересны, сам знаешь — я как бы сбоку от этого всего стою.

— Не дадут стоять спокойно, и это уже знаешь ты.

— Знаю, но надеюсь, что после десятка-двух повторений сей позиции от меня хотя бы для виду отстанут. Вредной и самовольной фигурой играть не сподручно.

— Ох не сподручно! — хохотнул Данила.

— Даже не в том дело, что фигура вредная, — продолжил я. — Я вообще не игрок, нет у меня вот этой вот тяги к использованию людей ради своих шкурных интересов. Я ценю две вещи — честность и добровольность. Понятные даже неграмотному крестьянину, который вместо подписи своей крестик рисует трудовые договоры у меня. Честная на мой взгляд оплата труда…

— Щедрая больно, — заметил боярин.

— По нашим скудным временам просто вопиюще щедрая, — согласился я. — Но могу себе позволить. Это сейчас поместье убыточное, но когда все достроим начнет очень хороший доход приносить. Один только молот на водной тяге десятка три кузнецов добрых заменяет, и это позволяет платить очень хорошие деньги, например, землекопу, не говоря уж про мастеровой да ученый люд, — улыбнувшись, я добавил. — Две трети денег-то так или иначе обратно в мой карман и возвращаются, через лавки наши: товары там качественнее и дешевле, чем у купцов чужих, вот и получается у меня схема. Засовываю руку в мошну, — я продемонстрировал. — Достаю три рублика, даю человеку, — протянул монетки охраняющему меня даже здесь Тимофею. — Он чего-нибудь для меня делает полезного, а потом еще и два из трех рубликов обратно отдает, — я протянул руку, и телохранитель вложил в нее все три.

Честный.

— Пример испортил, — попенял я ему.

— Данила Романович все одно поймет, — улыбнулся Тимофей, понимая, что я это не всерьез.

— Чай не дурак, — хохотнул Захарьин. — Тож до лавок собственных додумался, еще до твоего прихода на Русь.

— А как не додуматься, оно же прямо просится, — с улыбкой развел я руками, заодно убрав монетки обратно в мешочек на поясе.

Хочу карманы, а в них — смартфон с NFC-чипом или хотя бы банковскую карту. Пик и все, без этих вот тяжелых и неудобных монеток. Да я и на купюры с бумажником согласен, но заменить обладающие реальной и очевидной в силу содержания серебра да золота монеты на красивенькую бумажку сейчас будет стоить очень, очень многих усилий и грандиозного обвала экономики, потому что народ начнет нормальные деньги закапывать в землю, а от